Шэрон Гаскин - Забытое время

И нельзя же так и торчать тут столбом, словно в супермаркете очутилась впервые в жизни. Даже в эту минуту — особенно в эту минуту, когда импульс уже спадает, — надо двигаться дальше. Набиваешь тележку тем, что требуется твоей семье. Кладешь туда дохлую ощипанную курицу, и большую коробку кукурузных хлопьев, и галлон молока. И брокколи для Чарли — других овощей он не ест, и репчатый лук «видалия» для Генри, на случай, если Генри как-нибудь заедет, и пакет виноградных помидоров. Знаешь, что Чарли их есть не станет, а сама ты предпочитаешь бифштекс, но все равно хватаешь эти помидоры, и их гладкая красная кожица смотрит на тебя сквозь сетку, и ты хватаешь их, потому что их любил Томми, сжимал зубами и разбрызгивал помидорную мякоть по всей комнате, и ты хочешь доказать себе: ты не забыла, ты по-прежнему помнишь, что любил Томми, хотя от этого у тебя в сердце взрыв и бомбовая воронка.

А потом надо стоять в очереди, притворяясь, будто не видишь, как миссис Манцинотти пялится на тебя из молочного отдела; ты листаешь журналы, где всякие звезды расстаются, или влюбляются, или то и другое разом, и видишь, что миссис Манцинотти уже направляется к тебе, и надеешься, что она притворится, будто тебя не заметила, как она поступала в первые годы — отводила глаза, вздрагивала, сталкиваясь с тобой на рынке или в центре. Но увы, она решительно бодрится, несется к тебе на всех парах, словно все уже позади и жизнь продолжается. Готова ты, не готова — не важно, изволь приготовиться, и побыстрее. И ты болтаешь о том, как приятно, что сегодня наконец-то чувствуется весна (можно подумать, ты заметила), и спрашиваешь, как дела у мистера Манцинотти, у Итана и Кэрол-Энн, и когда она осведомляется: «А у Чарли как дела?» — отвечаешь: «У нас все хорошо, спасибо», — точно история твоя — статья в журнале, полистать и сунуть обратно на стойку, точно твой драгоценный сын не (ну, говори уже) лежит где-то расчлененный в земле.

И когда ты расплачиваешься на кассе, тебя осеняет: в этот же самый миг где-то во Флориде на бензоколонку заехал человек. Ты очень ясно видишь, как он покупает большой пакет «Доритос», и вяленую говядину, и «Ред Булл», а потом оставляет пакет у продавца на прилавке и идет в туалет отлить на дорожку. И в зеркале туалета ты видишь глаза этого человека, и в них нет ни капли раскаяния, и эти глаза — последнее, что видел Томми перед тем как…

Нет .

Нет, потому что Томми жив.

Живет на этой земле в этот же самый миг, во всей своей Томмичности: и его любовь к помидорам, марш-меллоу и ирискам, и его необъяснимая ненависть к клубнике, и его манера перед сном хватать Дениз за руку, когда Дениз уже уходит, и просить остаться еще на несколько минуток (Ох, зачем же она высвобождала руку и целовала его на ночь? Почему не оставалась на несколько минуток, хотя он так молил?), и ямочка на щеке, которая проступала, когда он расплывался в дурацкой лицемерной улыбке, если набезобразничает — например, лопнет воздушный шарик брата по дороге домой с карнавала и притворится, что это вышло нечаянно.

Томми живет на этой земле, и Дениз никто в этом не разубедит.

Томми живет на этой земле, и Дениз однажды встретится с ним вновь.

Такое порой случалось. Эта девочка из Юты, к примеру. Милое открытое лицо, желтые волосы — будто вышла из козьего стойла «4-H» [41] «4-H» (с 1902) — международная организация, где дети и молодежь обучаются практическим навыкам в разных областях, главным образом в сельском хозяйстве. , а не на карачках выползла из чистилища. Девочка с обложки журнала, что до сих пор лежит у Дениз в тумбочке, и статью Дениз знает наизусть: как-то ночью девочка исчезла из собственной спальни, домой вернулась спустя пять лет, а монстр, который ее похитил, сядет в тюрьму на веки вечные. В журнале были фотографии — девочка с родными сидит на диване, ее обнимает мать, отцовская рука лежит у нее на плече, вот так запросто. Девочка возвращается в школу, говорилось в статье. Играет на фортепиано. Застенчивая улыбка, синие ленты в волосах. Девочка цела и невредима. Плюс-минус. Такое бывает. Много чего бывает. Это не более и не менее невероятно, чем ребенок, который субботним утром поехал на велике к лучшему другу по соседству и свалился за край земли.

Но мысли эти, как журнальные страницы, залистаны до дыр. И поэтому Дениз вернулась к другой мысли. Снова подумала, что больше не может.

Не могу больше цепляться за надежду, подумала она, и не могу цепляться за жизнь без надежды.