Шэрон Гаскин - Забытое время

Он ухмыльнулся ей из-за болтающихся дредов:

— Я всегда веду себя хорошо.

И ушел.

Первым делом она выплюнула бекон. Затем выключила радио. Зла не хватает на эту музыку. В доме ее тоже вечно крутят — пичкают стариков музыкой, как таблетками. Глотай, тебе полезно, хотя от музыки этой только и радости, что на целый день весь немеешь. Латино-американцы хотя бы свою музыку слушают — барабаны, духовые, потанцевать можно (не то чтобы Дениз стала бы танцевать). И все равно она ловила себя на том, что в палате у миссис Родригес тянет время, обтирает ее пухлые загорелые руки, а между тем играет такая вот музыка, и на столе растения в горшках цветут, и дочь миссис Родригес, безмятежная как незнамо что, решает кроссворды прямо у постели, хотя миссис Родригес не узнает родственников вот уже минимум года два. Мыть пациентов Дениз любила. К запахам приучилась, а миссис Родригес не такая хрупкая, как большинство, можно не бояться, что тронешь пальцем — и расцветет синяк, как у многих белых. Это успокаивает — просто касаться другого человека, без голода, без разговоров. Просто кожа к коже. Тело, мочалка, приносишь пользу. И Дениз задерживалась в палате. Ну да, так нечестно, ее ждут другие пациенты, у которых ни близких, ни цветов, ни музыки. Надо бы сегодня шевелиться пободрее.

Смакуя тишину, она мыла посуду, воображала палату миссис Родригес. Убрав тарелки, прислонилась к шкафчику и посмотрела на часы, стараясь ни о чем не думать. 7:00. 7:30. Знала, что имя вольно скачет где-то в глубине сознания, но таблетка его заглушила, Дениз больше не слышно. Когда минутная стрелка наконец показала 7:55, Дениз допила остатки кофе и с бесконечным облегчением вздохнула.

Ибо он начался. Долгий-долгий день.

Дом престарелых «Оксфорд» некогда был не лишен притязаний. О них с порога возвещали высокие искусственные пальмы, и колонны, и горные виды по стенам, и даже название, которое не имело ни малейшего касательства к высшему учебному заведению: кто-то просто решил, что оно красивое. Но по ходу дела что-то разладилось. Линолеум жестоко исполосовали следы от кресел, каталок и тростей; вестибюль попахивал лизолом и сигаретами охранника, все пропитала затхлая прогорклая вонь очень старых и больных людей. Потолок над лифтовым холлом обвис струпьями после протечки — ремонт так долго откладывали, что потолочная рана успела почернеть, точно на сбитой в кровь коленке развилась гангрена.

Беда в безразличии, считала Дениз. Всем безразлично, поэтому ничего не меняется. Менялось только начальство — столько раз, что ни один сотрудник уже не знал наверняка, кто нынче владелец и где он обретается; пациенты в доме не задерживались и пожаловаться не успевали, а их родственники добирались сюда редко, хотя до города — жалких пятнадцать миль. Замкнутый круг: до того унылое заведение, что никто сюда не едет, а поскольку никто сюда не едет и не жалуется, уныние продолжает сгущаться. В другое время Дениз сама бы взялась приводить дом в порядок, для начала побеседовала бы с уборщицами, поинтересовалась, пользуются ли они средствами дезинфекции, и если вдруг да, то какими, однако нынче ее что-то не греет брать на себя чужие обязанности.

Свою работу она выполняла; мило улыбалась и трудилась изо всех сил, невзирая на то что временами на нее выливали ведра говна (грубостей Дениз не любила, но порой без грубостей не обойтись). Она трудилась, невзирая на гниющий потолок, на вопиющую нехватку персонала, из-за чего пациенты, бывало, оставались без присмотра на целые часы, невзирая на то что на посту вечно не доищешься гидроморфона и морфина, как раз когда они нужны позарез. Дениз была благодарна — за то, что есть работа, за то, что есть зарплата, за то, что все это занимает тело и поглощает внимание, почти не касаясь сознания. Однако в последнее время сознание все чаще гуляло само по себе, и Дениз это не нравилось. К примеру, мистер Костелло, умирающий от рака легких. Зачем она спросила, страшно ли ему? Откуда взялся такой вопрос?

Наверное, Дениз допекла его невозмутимость. В носу у него торчали трубки кислородного баллона, питался мистер Костелло разве что ледяной стружкой и омлетами, прерывисто спал дни напролет, только в сонных зеленых глазах, созерцавших разложение тела, читалось любопытство; даже, пожалуй, удовлетворение.

— Ну, как мои делишки?

Дениз проверяла его кислородный баллон.

— Силен как бык.

— Черт. А я-то надеялся уже помереть.

— Ну перестаньте.