Николай Спицын - Искры в камине

Снова голоса, и потом – хлоп! хлоп!

Я начал рвать на себя дверь, чувствуя, как меня разбирает ярость, настоящая ярость, от которой мне всегда потом и самому бывает страшно.

Нет, там не жулики! Уж один-то голос я точно узнал, там закрылись вовсе не чужие…

Вдруг дверь распахнулась, я чуть не получил ею по лбу… и из класса вскочила… правильно, Рита в обнимку со своей дубленкой… Как-то странно, исподлобья глянула на меня, прикусила нижнюю губу и быстро пошла прочь, одеваясь на ходу.

А в классе стоял рядом с умывальником Кушнарев со встрепанными волосами и весь красный и смотрел на меня глазами бешеной собаки.

– Ты почему не открывал? Не слышал, что ли?

– Отвалил бы ты отсюда, а, Шапкин? Отвали!

– Моя фамилия – Шапошников! Слышишь, ты, тварь…

Очнулся я, когда Надька влетела в класс, вцепилась в мои плечи и стала оттягивать назад. Опомнился и отпустил ворот кушнаревской рубашки, который скрутил так, что лицо Кушнарева из красного уже превращалось в синее… Теперь мы с ним оба могли дышать. Дело в том, что когда на меня вот это накатывает… ну, ненависть… я начинаю задыхаться. По-настоящему задыхаться. Как сумасшедший делаюсь, честное слово.

Мне редко приходилось драться. Вообще, я считаю, это очень глупое занятие. Дикость, жестокость – это все само собой, но главное, по-моему, – это глупость. Потому что в драке, если вдуматься, проигрывают все… Но порой находит на меня что-то… отчего, говорю вам, самому бывает жутко: перестаю себя помнить. Это когда уж за самое живое задевают.

Кушнарев подобрал с пола пуговку и прямо зубы оскалил и заскрипел ими на всю школу, как немазаными ржавыми петлями. И выбежал вон.

Надька проводила его злорадным взглядом и застонала, закатывая глаза под лоб:

– О-ой-й-й, Шапошнико-ов… Чего я сейчас видела-а… Он ей чего-то: ля-ля-ля, ля-ля-ля! А я стою же под окном! Но, гадство… Нич-чего не слышно! Ритка – ну рысь настоящая! Он ей: ля-ля-ля! Только руку протянул – а она его: хлесь! хлесь по харе! Слышь, а чего это ты с Кушнарем схватился, а? Тоже, что ли, в Ритку втрескался? Ну и дурак! Плевала она на всех на вас! Не ее поля ягоды! Ну, Кушнарь… Ну заполучил! Ну держи…

Я машинально взял протянутую мне сигарету. Надька просунула швабру в дверную ручку, накинула пальто на плечи, и мы отошли к открытому окну, сели там на парту.

– Ну дела-а!.. Кино и немцы! Молодец Ритка! Н-на! Н-на! Гнида этот Кушнарев… Думает, если у него брат сидел, значит, ему теперь все можно!

Она зажгла спичку и, держа ее вытянутыми пальцами за самый кончик, протянула мне.

– Он что, лез к ней, приставал? – спросил я, так же механически прикуривая.

– Не-ет! При мне, при моих глазах то есть, один раз только руку протянул… Они просто разговаривали.

– О чем, интересно…

– Не знаю, о любви, наверно… Но по роже она ему съездила – это за Горшка, точно! Еще вчера грозилась. Молодец! А то кто за него еще может отомстить? Ее-то он не посмеет тронуть, кишка тонка…

– Погоди, погоди… Что-то я не усек, – сказал я, пытаясь побороть отупение, которое вместе с легким головокружением нахлынуло на меня после первой же настоящей затяжки. – При чем здесь Рита, и при чем здесь Горшок, и при чем здесь Кушнарев?..

– Как это – при чем! Ты что, дурак или притворяешься, Шапкин? Или ты уже из-за своей Валечки Бабулечкиной вообще ослеп, ничего кругом не видишь?

– Как я могу это видеть… это же все происходит за кадром, понимаешь?

– Шапкин, у тебя что, и правда сдвиг по фазе? Я сейчас закричу…

– Подожди, но ведь с Горшком-то – Верников…

– Э-э-эх! – покачала головой Петракова и плюнула за подоконник. – Ты, наверное, только в фотографии и кумекаешь… Это же все Кушнарь подстроил, гнида поганая. Он их стравил, а сам – в сторонку. Чистенький, не подкопаешься. Он же от Завьяловой всех остальных отшил давным-давно, эти только два дурака оставались…

– Слушай, откуда ты все это…

– Да весь класс знает! – затрясла она у меня перед лицом широкой своей ладонью. – Он Верникову надул в уши: ты, мол, самый симпотный, фигура у тебя, и так далее… Ты Ритке сильно нравишься, а от нее Горшок не отлипает, уже достал ее, серый козел, пристает и пристает…

– Ты что, сама слышала это?

– Слышала – не слышала, какая разница! Девчонки рассказывали. Ну, в общем, заводил он его, заводил, накручивал, накручивал… Тот и озверел. Они же вместе договаривались Горшка-то… Верников только начать должен был, а потом Кушнарь обещал подвалить и с ним еще, кажется, Буркин из восьмого «В»…