Марина Ли - Детский мир

– Не поняла метафору про драконов, – растерянно призналась я. – Драконов не существует.

– Не в придуманных историях, – Север растянул губы в натянутой улыбке. – Это же только сказка на ночь для девочки, которая не может уснуть. Не нужно искать скрытый смысл в моих словах… Прости, – парень выдохнул, по-прежнему кривя губы в странной ухмылочке, – по-моему, я пьян.

Я рассматривала его лицо молча, настойчиво, недовольно, пока он не сдался, протяжно выдохнув. Не прижался лбом к моему плечу, не заговорил снова, уже не пытаясь делать вид, что всё это только дурацкая сказочка:

– Не забывай о том, что маленький мальчик был диким мальчиком. А фобы, платформенные или мобильные, не видел даже на картинках. Поэтому не стоит удивляться, что они казались ему страшными драконами, пожирающими маленьких детей.

– Почему пожирающими? – снова не поняла я.

– Потому что ни один из малышей после полёта не возвращался, – прошептал Север. – Дикие люди очень быстро научились побеждать в этой навязанной им войне. Надо было просто убить дракона, пока он в небе, не дать ему приземлиться.

– Не понимаю, – повторила я.

– Молчи и слушай, птичка, – в голосе Севера явно послышалось недовольство, и я испугалась, что он вообще больше ничего не скажет. – Я и так уже жалею, что начал этот разговор… А всё Зверь со своей заначкой. Ну её к черту, эту сказку, что-то я вдруг стал туго соображать… На чём я остановился?

– На драконах, – тихонько ответила я.

– Да… Знаешь, птичка, дикие всегда в жизни больше всего ценили и ценят жизнь. Единственный бог, в которого они когда-либо верили и верят – это бессмертие. Именно поэтому они никогда не воюют с детьми. Свои ли, чужие – им, в принципе, всё равно. Тогда разбойники использовали только диких. Поэтому мальчика и оставили в живых.

Сумбурный и не вполне трезвый рассказ парня рождал во мне миллионы вопросов, которые я с трудом удерживала в себе.

– Когда дикая война ещё только-только начинала набирать обороты, разбойники с большой дороги придумали привязывать к животу своих драконов маленьких дикарей, уверенные, что эта мера предосторожности позволит им долететь до точки назначения и при этом…

Я всхлипнула.

– Ты что, плачешь? – Северов удивлённо замолчал и недоверчиво посмотрел на меня. – Оля, Ты чего? Корпус всегда был в авангарде, ты же знала… Мы просто щит, который научился выживать…

Локтем закрылась от него, мечтая выжечь из своего мозга картинку, на которой маленького Арсения Северова привязывали к днищу платформенного фоба. Я прекрасно поняла, почему именно к днищу: потому что непосредственно там находилось единственное действительно уязвимое место этого транспортного средства. Прямо там, под крышкой, которой закрывался бак с топливом. Я поняла, почему в этих целях использовались маленькие дети: потому что большой там бы не поместился, его элементарно размазало бы по рельсам. А ещё я подумала: неужели именно с этой целью страховочный корпус делался прозрачным.

– Оля? Чёрт… – по-моему, Северов расстроился. – Я не этого добивался…

А чего? Чего он мог добиться своей дикой историей? Моя богатая фантазия услужливо подкинула мне ещё одну красочную картинку: словно я стою на земле, задрав голову, и наблюдаю за тем, как надо мной, пульсируя цветной линией, проявляется платформа, а между ней и фобом виднеется искажённое от ужаса, заплаканное маленькое лицо.

– Мне так жа-а-аль!..

Его жаль, его растерзанного детства, его родителей, других детей, которых постигла та же участь. Жаль тех малышей, чьи маленькие сердца не выдержали ужаса такого полета.

– Я не… не знала…

– Чего ты не знала, Оленька? – голос растерянный и испуганный. Непоколебимый и самоуверенный Северов, судя по всему, просто не знал, что делать с плачущей девчонкой.

– Не знала, что он… что он так… что он такая сво-олочь.

– Кто? – парень погладил моё плечо.

– С-са… – я вдруг замерла, поняв, что едва не оговорилась, назвав Цезаря домашним именем.

Впрочем, меня можно понять. Я была глубоко шокирована. До дна души иссушена стыдом. Пока меня растили, словно тепличный цветок, я лелеяла свои обиды в Башне Одиночества и по-детски психовала из-за каждого Сашкиного «нельзя». Пока я думала, что мои беды и несчастья – самые горькие в мире, здесь умирали дети. И как бы глупо это ни звучало, я чувствовала себя виноватой перед ними. А ещё мне подумалось, что Северов сразу же изменит своё отношение ко мне, как только узнает, что Сашка мой брат. И точно никогда уже не посмотрит на меня горящим чёрным взглядом.