Марина Ли - Детский мир

– Ты раствор часом не перепутал? – неуверенно предположил Стержнев, вмиг вспомнив о том, что его когда-то обещали закопать в землю живым. Ответить Лёшка не успел, потому что в коридоре появился Сашка Муравьёв, в махровом халате, босиком и с пробиркой в руках.

– Кто скажет Сулковскому?

Все трое побледнели и переглянулись.

– Никто, – наконец, принял решение капитан команды. – Пока лучше помолчим. Если что, отыграем и так… В конце концов, можно игру и слить. Не выиграли в этом сезоне – победим в следующем, – и добавил, наградив Руслана злобным взглядом: – А ты, умник, чтоб решил эту загадку.

Стержнев покачал головой.

– Нет, так не пойдёт, – выхватил из рук футболистов пробирки с анализами и велел: – Ничего сливать не придётся, – встряхнул золотистую жидкость, – я с этим разберусь.

И к последней предматчевой тренировке он действительно разобрался, ввалился в раздевалку в перерыве между таймами, вытолкав в коридор тренера с его помощниками, массажистов и всех остальных, кто не был посвящён в детали «научного эксперимента», обвёл безумным взглядом одиннадцать потных уставших мужчин и сообщил:

– Поздравляю вас, господа, это восстание машин.

Игроки молча смотрели на умника, безуспешно пытаясь переварить услышанное.

– В смысле? – наконец, переспросил вратарь Петя Смирнов. – Hasta la vista, baby, и всё такое?

– В смысле, что эти машины, – Руслан постучал двумя пальцами по сгибу своего локтя, – уже нельзя вывести из организма. Они теперь и есть наш организм. Так что, полагаю, если уж использовать киношную терминологию, нам не в футбол играть надо, а идти на концерт роботов-гитаристов.

В гробовой тишине бывший младший научный сотрудник известного НИИ, нынешний почти успешный учёный Руслан Стержнев подпрыгнул на месте и голосом робота Вертера, потешно качая головой, повторил:

– Ги-та-рис-тов. Ги-та-рис-тов, – запрокинул голову и добил всех контрольным:

– Ха. Ха. Ха. Ха.

Это была истерика. Но никто не смеялся. И вообще, единственным ответом ему послужил короткий монолог капитана команды, в котором он в недвусмысленной форме предлагал всем присутствующим воспользоваться своим половым органом, в основном орально, но и другими способами тоже, с обязательным привлечением к процессу Стержнева, его мамы, его микроскопа и его пробирок. Котов бегал по раздевалке, выдавая очередную порцию ругательств, а остальные по-прежнему безмолвно привыкали к мысли, что, кажется, больше не являются людьми. Вдруг разом всем стало не до игры. Какой футбол, если все мысли об одном: а что же дальше?

А дальше было следующее. Сначала они заболели. Все как один. Слегли с изматывающим вирусом, наполненным бредовыми снами, жаром и болью. Сулковский рвал и метал, звонил по сто раз в день и, скрежеща зубами, угрожал всеми мыслимыми карами, смертями и даже казнями египетскими. Один раз плакал в телефонную трубку и, пьяно икая, жаловался на несправедливость судьбы. Чем он, Артём Сулковский, хуже того же Абрамовича? Почему проклятому губернатору Чукотки – всё, а ему, скромному отечественному олигарху – ничего?

Стержнев поселился с основным составом на базе и объявил карантин. Больной, едва передвигаясь от стенки к стенке, он пытался ухаживать за одиннадцатью сильными мужиками, которые в своей болезни немедленно превратились в вечно ноющих, капризных детей.

Шли дни, а лучше не становилось никому, когда же из глаз Лёшки Котова потекли кровавые слёзы, Руслан заперся в собственной ванной, достал из блестящей коробочки стерильный скальпель и, жалобно всхлипнув, резанул по собственному запястью. Раз, ещё один и ещё. Умирать в неполных двадцать девять лет совсем-совсем не хотелось. Но был ли у него выбор? Что делать, если глаза выжигает стыд, а спать мешает понимание того, что ты, кажется, убил одиннадцать человек и себя в том числе?

Кровь хлынула ленивым, исчерна-красным потоком, Руслан смежил веки и приготовился ждать окончания жизни. Говорят, когда кровь покидает тело таким образом, сначала начинают немного болеть руки, а затем просто приходит сон, после которого ты уже не проснёшься. Но боль, как и сон, не торопились приходить. Минуты капали тяжёлыми каплями на пол, дыхание хрипло вырывалось из часто вздымающейся груди… По-прежнему было стыдно, а смерть всё не появлялась и не появлялась, не скрипнула входной дверью, не дохнула холодом с порога ванной, она даже на горизонте не возникла пугающе-серой тенью с косой. Прождав бесполезно с полчаса, Стержнев распахнул глаза. И первым, на что он посмотрел, были собственные руки, почему-то перемазанные в синюю, как небо, краску.