Александр Снегирев - Моя малышка

Идущая навстречу парочка людей с широкими азиатскими лицами останавливается. Он одет в оранжевый комбинезон работника коммунальных служб, она – в «штатское», хотя уверен, что её столичное призвание связано с таким же комбинезоном или с синей накидкой поломойки в кафе или супермаркете. Он снимает руку с её плеча (парочка шла в обнимку) и, блеснув золотыми зубами, кричит старушке:

– Что с вами случилось?!

Старушка отвечает, сохраняя трагические нотки, насколько это возможно, когда кричишь:

– Дочка уехала на дачу! Меня заперла! Я уже три дня сижу так! Помогите!!!

Самые любопытные прохожие теперь поглядывают не на старушку, а на азиатскую парочку, проявляющую подозрительную обеспокоенность чужой судьбой. Во взглядах прохожих есть ирония, мол, сразу видно, что приезжие, не москвичи. Москвичей воплями из окна не удивишь. Впрочем, даже самые любопытные удовлетворяют свой интерес, не убавляя шага. Никто и не думает останавливаться.

– Дайте мне телефон вашей дочки, я ей позвоню! – орёт золотозубый.

– Дочка на дачу уехала, меня заперла! Помогите!!! – вопит косматая старушка, не внимая просьбе жалостливого гастарбайтера.

Его спутница, в свою очередь, принимается дёргать мужика за локоть, почувствовав, что его сердобольность вызывает у окружающих большее недоумение, чем старческие вопли о помощи. Того и гляди появятся менты, примутся проверять регистрацию, проблем не оберёшься…

Я в этот момент уже пересекаю ось общения «гастарбайтер – старушка» и, обернувшись напоследок, сворачиваю в переулок. Ситуация ясна. Старушка в маразме. Скорее всего, дочь не оставляла её на три дня, а полчаса назад вышла в магазин за продуктами. Просто старушка приняла это время за три дня и решила, что оказалась в отчаянной ситуации. А может, никакой дочери нет и в помине, а есть сын, которого старушка принимает за дочь. А вдруг родственники старушки и вправду уехали, оставив беднягу дома? Представляю, как они одурели от её склеротических выкрутасов.

Поднимаюсь к Тверской. Вот дом, вот подъезд. Моя цель – квартира номер двадцать два, там живёт Тима-татуировщик. Тима должен нанести на моё плечо сказочную птицу Сирин.

Лет пять назад у меня был роман с девушкой Любой. Ей нравился мой шрам через бровь. Люба была на редкость спортивной и обожала сноуборд. Мы познакомились в декабре, то есть в самом начале сезона катания. Наши отношения строились на противостоянии: Люба тащила меня на снежную гору, а я её – в постель. Лезть на гору жутко не хотелось, мысли о промокших штанах, промозглом ветре и постоянных падениях меня отпугивали. Любино же тело, состоящее из прекрасной задницы, гибкой спины и упругой груди немаленького размера, привлекало меня гораздо больше. Наш сезонный роман завершился с появлением первого луча весеннего солнца и началом распродаж лыжного снаряжения. Люба поняла, что я никакой не спортсмен, а только таковым притворяюсь исключительно ради того, чтобы пользоваться её телом, а я понял, что устал играть чужую роль. Мы расстались и ничего бы не напоминало об этой связи, но за ту зиму я умудрился сделать себе на правом плече татуировку – красное сердце, внутри которого написано «ЛЮБОВЬ». Меня очень забавляла игра слов: имя подружки совпадает с главным словом языка. Должен признаться, что я не относился к Любе как-то уж очень особенно, просто давно хотелось иметь подобную татуировку, а подходящей кандидатуры не представлялось. Так что, встретив Любу, я тотчас решился. Остался в выигрыше: Люба на пару месяцев поверила в мои глубокие чувства, а я заполучил тату, честно посвящённую ЛЮБВИ.

Теперь у меня другая подружка. Маша. С Машей я встречаюсь дольше, чем с Любой и остальными, и между нами типа что-то есть. Типа любовь. Маше тоже нравится шрам. Однажды, выпив лишнего, я расчувствовался и, поддавшись сентиментальному желанию поведать Маше правду о своей жизни, разболтал истинную историю своей татуировки. Узнав, что слово «ЛЮБОВЬ» означает не только мою симпатию к этому великому чувству, но и имя конкретной девушки, Маша взбесилась не на шутку. Вскоре страсти улеглись, но трещина в отношениях наметилась нешуточная. Каждый раз, видя моё плечо, Маша скрежетала зубами, а плечо при нашей совместной жизни маячило перед её носом постоянно. Я зарёкся откровенничать с Машей конкретно и с женщинами вообще, но было поздно. Поразмыслив, я решил обезопасить себя; кто знает, что придёт в голову моей подружке, откусит ещё кусок моего плеча с надписью «ЛЮБОВЬ», пока я сплю, бегай потом по врачам с этим куском и умоляй, пришейте, мол, дяденька, обратно! Помню, в детском саду Боря катался на санках, высовывая от восторга язык, а, наскочив на кочку, захлопнул челюсть. Молочные Борькины зубки оказались достаточно острыми для того, чтобы оттяпать ровно половину его же язычка. К счастью, поблизости находилась Инна Семёновна, Борькина мама, у которой тогда ещё были крепкие нервы. Услышав истошные вопли своего единственного чада, она кинулась на помощь и, увидев Бореньку с окровавленным подбородком и шарфиком, как если бы он был вампиром после трапезы, не упала в обморок, а, взяв себя в руки, отыскала в снегу меленький розовый кончик сыновнего язычка. Схватив его одной рукой, Борю – другой и, оставив санки на попеченье других мамаш, Инна Семёновна кинулась в больницу. Язык пришили, да так, что Боря даже не шепелявил потом, а гордо высовывал его при каждом удобном случае.