Ирина Маленко - Совьетика

В молодости сеньор Артуро служил в армии и был бравым мужчиной, потом стал бухгалтером в пекарне, где успел и сам научиться печь отличный хлеб – в обыкновенных домашних условиях. По воскресеньям он баловал нас свежеиспеченными лепешками. Это была самая вкусная вещь в нашем меню.

Сеньор Артуро был немного полноватый индеец с грустным лицом. Как ни странно, он единственный в своей семье имел темный цвет кожи. Отец его был из Суринама («Парамарибо! Парамарибо! Парамарибо – город утренней зари!»), а мама – из Колумбии. В семье бытовало предание, что фамилия у них – норвежская. По натуре своей Артуро был философ, любил разговоры об истории, о политике, о разных странах – и очень много знал. Сеньор Артуро с таким же удовольствием, как и я, читал книги. Тогда, после СССР, он казался мне просто нормальным человеком, а теперь, после более 10 лет на Западе, я поражаюсь его интеллектуальной глубине! И это с учетом того, что у него даже не было высшего образования. Когда я сравниваю его со среднестатистическим западным человеком, сравнение получается явно не в пользу последнего.

А еще – он был верующим и каждое воскресенье обязательно ходил в местную католическую церковь. Но, в отличие от многих мне знакомых верующих как в Ирландии, так и в России (в Голландии это анахронизм), свое видение мира он никому не пытался навязать.

Сеньор Артуро был единственным, кто слушал мои рассказы о Советском Союзе без предубеждений и даже с симпатией. Он искренне пытался разобраться, что у нас происходит, и даже с ходу понял то, чего не мог понять никто из голландцев: почему мы не любим Горбачева. Голландцы обычно говорили: «Ах, ребята, да вы дайте ему только довести до конца то, что он задумал…»…

В моем детстве была такая песня – может, слышали? «Комсомольцы – беспокойные сердца, комсомольцы все доводят до конца…» Моя мама еще в то время говорила, что как только тогдашние комсомольцы войдут наконец в возраст для управления страной, они действительно все до конца доведут. Ее мрачный юмор оказался пророческим… Горбачев хоть и староват для комсомольца, но тоже вот такой, с беспокойным сердцем. В народе говорят про таких более метко – «какая вожжа ему под хвост попала?».

Сонни не интересовался политикой. Но я была готова простить ему даже это! В конце концов, «люди разные нужны, люди разные важны». Его стихией были точные науки. Я в тот момент уже так его полюбила, что это меня не беспокоило. Как же можно было не полюбить его, если он прошел через огонь, воду и медные трубы только для того, чтобы нам с ним быть вместе? Сонни был чистый душой, как ребенок. Правильный, хороший мальчик. Он не пил, не курил и не шатался по дискотекам. Он сидел за компьютером или что-нибудь паял.

Будущее рисовалось радужным. Мы оба будем работать. Я получу еще какое-нибудь местное образование (историки-марксисты вряд ли пользуются большим спросом на бирже труда!). Мы уедем к нему на родину. (Я же видела, как он любит свой остров!) и будем там вместе строить новую жизнь – не только для себя, но и для всех островитян. Остальное рисовалось смутно: какие-то белозубые улыбки и радостные лица из реклам (голова моя уже начинала ею засоряться, и как- то подспудно верилось, что такая жизнь, как показывают в рекламе, на самом деле существует где-то, и ею можно зажить, стоит только постараться. Зажить ею не подразумевало приобретение той или иной вещи – а просто обретение такой атмосферы, как в рекламных роликах: веселой, красивой и счастливой… Боже мой, какими же мы были глупыми!

Наше с Сонни материальное положение оставалось тяжелым, но я знала, что выхожу замуж за студента, и была готова затянуть поясок. Скорее бы у меня было это проклятое разрешение на работу – и я буду вкалывать днем и ночью! Ведь я не белоручка!

Сонни несколько раз порывался начать работать, продолжая учиться – на фабриках, как uitzendkracht – чтобы хоть как-то облегчить нашу жизнь. Но это неминуемо означало, что у него будут трудности с учебой, а кроме того, подрабатывать студенту – без того, чтобы у него не начали вычитать из стипендии – тогда можно было очень немного. Надо было все время балансировать, чтобы не наработать лишнего. Иначе получалось, что ты работал бесплатно. Плюс даже uitzendwerk в Энсхеде было очень трудно найти. С удивлением вспоминала я, как наши ребята-студенты дома в советское время подрабатывали сколько получится, и никто и не думал у них за это из стипендии вычитать. А на все лето кто хотел вообще уезжал в стройотряд и зарабатывал там весьма приличные деньги. И ни разу наше государство не позарилось после этого на их стипендию.