Ирина Маленко - Совьетика

На небольшую ресторанную сцену вышла певица, вся в черном, закутанная в черную же шаль и вдруг без предупреждения запела низким меццо-сопрано – да таким драматическим тоном, что по достоинству оценить его в зале было некому. Вот мои корейские друзья оценили бы. У них таким тоном говорят дикторы на радио.

Дочка адвоката из Чили вдруг громко, на весь ресторан прыснула в кулак.

– Карменсита!- одернула ее мать, но девочке становилось все смешнее. Она закрыла лицо салфеткой и издавала в нее кудахчущие, приглушенные звуки – так ее развеселила драматическая португальская песня о несчастной любви.

И вдруг я с ужасом поняла, что точно такие же звуки доносятся и из угла по другую сторону от меня. Это был Ойшин – как он ни крепился, но когда начала смеяться Карменсита, то и он не выдержал…

Я сидела красная как рак, обмахиваясь подаренным мне на прощание Ри Раном веером – и делала вид, что я не с ним. И тут проклятая память услужливо подсунула мне рассказ мамы о том, как она в мое отсуствие повела в оперу нашего велосипедного бога- Володю Зелинского в первый раз в его жизни. Тоже, кстати говоря, Козерога. И реакция у него в первые минуты, когда закончилась увертюра и поднялся занавес, была именно такая же…

Когда я представила себе хохочущего под звуки арии запорожца Ивана Карася в Одесском оперном театре Володю, меня вдруг неожиданно тоже разобрал смех. Я давилась им, а он с клекотанием рвался наружу, и я чуть не задохнулась, пытаясь не дать ему у меня вырваться.

Мама Карменситы осуждающе посмотрела еще раз на нас – и с новой силой напустилась на свою дочку:

– Карменсита, посмотри, что ты наделала! Люди из-за тебя…

Ответом ей был новый взрыв нашего смеха.

Только ко второй песне мы наконец взяли себя в руки, и остаток вечера прошел уже без инцидентов. Ойшину очень понравились португальские народные танцы, которыми завершился вечер.

По дороге в гостиницу он даже пытался – довольное неуклюже, правда, – повторить некоторые из увиденных па. Я смотрела на него во все глаза: а я-то была уверена, что он весь такой серьезный и непробиваемый!

На землю мы вернулись, когда зашли по дороге в небольшой сувенирный магазинчик, который все еще был открыт. Хозяин его напустился на потенциальных покупателей так, как это бывает только в мире свободной конкуренции..

– Не хотите ли приобрести наш знаменитый кафель? А вот наши национальные платки – посмотрите, сударыня, они чем-то похожи на платки из Вашей родной страны…

Когда я увидела эти платки – довольно здорово напоминавшие павловско-посадские – и до меня дошло, что он говорит, сердце у меня ушло в пятки. Не потому, что этот португалец угадал, что я русская – а потому, что если он угадал это, значит, могут угадать и другие….

Было глупо спрашивать его, как он это узнал, но я все-таки спросила.

– О… Не знаю точно, просто у нас в магазине бывает очень много русских покупателей.. А еще у меня русская жена!

Ну что ж, оставалось только надеяться, что на Кюрасао мне не встретятся мужья русских жен. Особенно среди американских военных. Хотя в наше время в этом очень трудно быть уверенной…

После этого мы всю дорогу молчали. Уже когда добрались до Кашкаиша и вошли в гостиничный номер, Ойшин спросил меня:

– Ты не жалеешь, что взялась за это дело?

– Нет, – сказала я совершенно откровенно, – Жалела бы, если бы я за него не взялась. А ты?

– И я нет, – сказал Ойшин, – Вот теперь уже точно нет.

Хотя мы здорово устали за день, обоим почему-то не спалось.

– Может, тебе на ночь сказку рассказать? – пошутила я, когда в очередной раз услышала в темноте, как Ойшин переворачивается с боку на бок.

– Мне не рассказывали сказок перед сном с тех пор, как умерла мама, – сказал Ойшин серьезно, – Я тогда, правда, уже слишком большой был для сказок. Но слишком маленький для того, чтобы дальше жить без мамы…

– Тогда я расскажу тебе не сказку, а быль, идет?

… В 1795 году остров Кюрасао охватило восстание рабов под предводительством Тулы.Так звали одного из них.

В Бандабау, западной части острова – той самой, где находятся самые красивые пляжи, мы обязательно там с тобой побываем – рабы составляли тогда большую часть населения. Их было около 5000 человек. Тула начал готовить восстание заранее. Он знал о том, что на острове Гаити произошла революция, освободившая рабов.. Знал он и о том, что в Европе в это время Франция захватила Нидерланды. Это давало право рабам на Кюрасао на свободу, заявлял он. Утром 17 августа около 50 рабов во главе с Тулой подняли мятеж на плантации Книп рабовладельца Каспара Лодевейка ван Утрехта. Они собрались на площади перед его фазендой и сообщили ему, что больше не будут на него работать. Рабовладелец сказал им, что если у них есть претензии, то пусть предъявляют их голландскому губернатору в форте Амстердам (этот форт и сейчас стоит в Виллемстаде). Рабы отправились с Книпа на другую плантацию, где освободили 22 своих товарища из тюрьмы. А оттуда – на соседнюю плантацию сахарного тростника, где к ним присоединился еще один большой отряд рабов, под предводительством Бастиана Карпаты…. И так они шли и шли, с одной плантации на другую, освобождая по пути рабов, которые присоединялись к ним. Рабовладельцы в страхе бежали в город – на Кюрасао есть один-единственный город – и начали готовиться там к подавлению восстания.