Ирина Маленко - Совьетика

–

– Есть. Можно мне узнать, как тебя зовут? – робко спросила я, чувствуя как душа уходит в пятки от одного его взгляда.

Он белозубо улыбнулся.

– Call me Oisin , – просто сказал он. Подал мне на прощание руку и ушел.

А я осталась сидеть на лавочке, не в силах подняться с нее и переваривая все услышанное. Я была сильно взволнована. Ведь с этого дня моя жизнь принимала совершенно новый оборот. Я столько времени и так сильно хотела заняться настоящим делом… И вот оно, дело – такое настоящее, о каком я даже и мечтать не смела! Смогу ли я справиться с порученным? Смогу ли оправдать это доверие?

Я должна. Должна его оправдать!

…Ойшин! Какое удивительное имя!

Почему, ну почему я чувствую себя так, словно знаю его всю свою жизнь?…

***

…Я никогда не была раньше в этом Париже – Париже не Елисейских Полей и не Мулен Ружа, a в Париже рабочих предместий, том Париже, чьи улицы хранят память бесстрашных коммунаров, ушедших в бессмертие как пионеры воплощения в жизнь многовековой человеческой мечты о справедливой, достойной жизни для всех людей.

Сюда я приехала с Дермотом, у которого здась были какие-то свои партийные дела. В первый день я присматривалась к улицам – таким французским, но так непохожим на слащаво-лощеный, зазывающий туристов, залепленный рекламой парижский центр. Я вдыхала в себя аромат весенней листвы его бульваров и улыбалась дружелюбным, простым лицам его обитателей – представителей Парижа Трудового. Осыпающаяся с домов краска, покосившиеся ставни на окнах; группы беженцев, пришедших в благотворительную организацию за бесплатным супом, старые улочки парижских еврейских кварталов…

Незаметно ноги сами принесли меня к знакомому с детства по советским нашим школьным учебникам французского языка легендарному кладбищу Пep Лашез, И я зашла в его ворота, сама все ещё удивляясь тому, что это происходит со мной не во сне, а наяву.

Немногочисленные в этот тихий воскресный день посетители искали могилы своих кумиров – певицы Пиаф, актеров Симоны Синьoре и Ива Монтана, писателя Оскара Уайльда, чей памятник-сфинкc усеян отпечатками губной помады от поцелуев его поклонниц и поклонников, и чьими последними словами были, по свидетельству очевидцев, "эти обои ужасны – одному из нас придется уйти!"…

Похоронены здесь и многиe другие известные личности, – такие, как армянский генерал Антраник Озанян, писатели Оноре де Бальзак и Анри Барбюсс, драматург Мольер, актриса Сара Бернар, композиторы Жорж Бизе, Джоакино Россини и Фредерик Шопен, балерина Айседора Дункан, рок-звезда Джим Моррисон, чью могилу какое-то время пришлось охранять от желающих накуриться на ней наркотиков поклонников…

Но не их увидеть пришла сюда я.

Я тоже искала своих кумиров.

Стену Коммунаров, у которой герои Парижской Коммуны были расстреляны в далеком 1871 году. Знакомая с детства по фотографиям стена скромно пряталась в зарослях в углу кладбища, неподалеку от памятников жертвам Маутxаузена, Освенцима и Дахау и памятников героям французского Сопротивления в годы Второй Мировой войны. Среди них, если судить по именам, предобладали две самые ненавистные гитлеровцам категории людей – "евреи и коммунисты", причем зачастую обе категории эти соединялись в одном лице.

Стоял светлый, тихий, теплый и грустный, такой мирный весенний день, – и мне подумалось о том, что почувствовали бы эти герои сегодня, если бы увидели, что творят под прикрытием памяти жертв фашистского геноцида новоявленные фашисты в Израиле. Разве для того они гибли, чтобы от их имени сегодня осуществлялся геноцид арабского народа Палестины?

Я прошла вдоль памятников жертвам фашизма, борцам Интернациональной Бригады в Испании, женщинам-коммунисткам, могилы Мориса Тореза – и оказалась у Стены Коммунаров. Под тенью деревьeв рядом с ней приютились могилы дочери Маркса Лауры и её супруга, коммунара Поля Лафарга.

"Буржуазная мораль представляет собой жалкую пародию на мораль христианскую, она предает анафеме плоть рабочего; она выдвигает в качестве идеала сокращение для производителя его потребностей к минимуму, подавление его радостей и желаний, обрекая его на роль машины, оставив ему только работу без передышки и без пощады", – вспомнились мне его слова.

У стены было тихо, лежали свежие цветы. Не дорогие букеты роз, как у памятников французским воякам-колонизаторам, расправлявшимся с алжирцами, – здесь же, совсем неподалеку от неё, – а простые красные революционные гвоздики. Те самые гвоздики, которые так испохабили, сделав их безо всякого на то морального права своим символом, капиталистические шакaлы – лейбористы Тони Блэра. Такие же гвоздики лежали и на могилах Лауры и Поля – всего по одному цветку.