Ирина Маленко - Совьетика

Я не испытывала никаких особых чувств по отношению к жене Дермота и уж само собой, не намеревалась его у нее отбивать: что бы я с ним стала делать? Да и сам он с самого начала недвусмысленно дал мне понять, что из семьи уходить не собирается. Обоих такое положение вещей устраивало. Правда, со временем меня начало раздражать, что он все чаще непрошенно начинал клясться мне в вечной любви и уверять, что я – единственное в его жизни настоящее чувство. Может быть, он считал, что мне будет приятно это слышать, но я только морщилась: во-первых, я ему не верила (когда ТАКАЯ большая любовь, то тут бросают и жену, и даже детей, а у него их тем более не было), а во-вторых, мне вовсе и не нужны были такие слова и совсем никакого удовольствия они мне не доставляли. Разве что подогревали мое самолюбие: смотри-ка, мы и тут обскакали «янок».

Ну, а если это была правда, тогда еще хуже, потому что сама я, если честно, таких пылких чувств к Дермоту не испытывала, и от этого мне было немного неловко подобные вещи выслушивать. Поэтому я старалась внушить себе, что это он просто говорит красивые слова – как полагается. Я очень уважала Дермота, мне было интересно с ним общаться в интеллектуальном плане (большая редкость здесь!), и он был для меня своего рода старшим другом. И еще – просто я была очень одинока…

Негативные чувства к неведомой мне супруге моего «ЛДТ» я начинала испытывать только тогда, когда ее родина вытворяла какую-нибудь очередную пакость на международной арене. То есть, это случалось со временем все чаще и чаще. В такие дни я полушутя сердито выговаривала Дермоту:

– Как тебе не стыдно! Да как ты только мог жениться на человеке родом из такого гадюшника! Я бы не вышла замуж за американца даже если бы это был последний мужчина на Земле. Разве что для Дина Рида сделала бы исключение.

Шутка шуткой, но в каждой шутке есть доля правды. После Югославии меня переполняло такое возмущение, что кажется, если бы меня поставили в один забег с какой-нибудь олимпийской чемпионкой из той страны, я бы на одном гневе своем у нее выиграла.

Дермот смущенно пытался заверить меня, что жена его все-таки ирландка. Ага, я тоже грузинка – по приемному дедушке…

В Америке и в современной Ирландии это – целое социальное явление: вообразившие себя ирландцами янки, решившие посвятить свою жизнь «борьбе за ирландскую независимость». В Дублине я познакомилась с одной очень яркой представительницей этой группы людей, которая родилась и выросла в Бостоне – городе с самой, пожалуй, большой общиной «американских ирландцев». Ирландского в этой громогласной белокурой Барби с неизбежно выдающим её американским «р» и с неизменной сигаретой в зубах, всеми своими манерами напоминающей булгаковскую «женщину, переодетую мужчиной» из «Собачьего сердца», – только имя. Причем имя у нее было хоть и ирландское, но мужское: страдающие «ностальгией» родители, никогда не жившие в Ирландии, не знали об этом, когда называли свою дочку.

– Я- ирландка!, – не уставала подчеркивать она, хотя ее никто, собственно, об этом не спрашивал. Заметим, она приехала в Дублин всего три года назад и уже давно высокомерно поучает всех вокруг, как надо жить и, что ещё интереснее, как надо бороться. Такое впечатление, честное слово, что американцы страдают каким-то комплексом неполноценности на почве собственного этнического происхождения: отсюда и такая страстная тяга к «поискам своих корней» – ведь мы, те, кто точно знает, откуда он родом, и кто были его предки, даже если они были родом из самых разных частей страны и самых разных национальностей, таким страдать не склонны. Мне вот почему-то не хочется никому доказывать, что я казачка, и размахивать шашкой направо и налево.

–

– Ух, как я подошла к полицейскому участку в Кроссмаглене, да как начала колотить в стенку, да как закричу: «Откройте, мне надо к вашему начальству!» А они как испугались меня, дверь открыли, впускают, а там – темный коридор, а дверь за мной уже закрывается… Я как прыгну да как подложу в дверь булыжник, чтобы она не закрылась! А они как завопят на меня: «Закрой дверь!» А я как закричу на них: «Не закрою!»… – рассказывала американская мадам о своем «геройстве». И с гордостью добавляла: – У меня армия три пленки изъяла! – как будто за это ей полагалась, по меньшей мере, медаль «За отвагу».

Я тоже была в Кроссмаглене и тоже фотографировала там всяческие объекты. Вот только почему-то ни разу ничего у меня не изымали, и не заставляли меня английские солдаты разуться при выходе из машины, в грязи… Я просто тихо делала свое – это для «псевдоирландцев» «размер геройства» измеряется децибелами созданного вокруг себя шума. «Много шума из ничего». Стало ли хоть кому-то в Кроссмаглене легче жить от того, что очередная янки нашумела там и нахамила местным полицейским? Думаю, что нет. Однако это позволило ей самой ощутить себя «подлинной бесстрашной революционеркой».