Джонатан Фоер - Вот я

Рав помолчал. Не мигая глядел, прикусил нижнюю губу.

— Есть вещи, о которых сегодня трудно говорить.

Он почти улыбнулся, точно как Ирв, когда гладил Джейкоба по щеке.

— В иудаизме особое отношение к слову. Назвать предмет словом — значит вдохнуть в него жизнь. "Да будет свет", — сказал Господь, и воссиял свет. Никакой магии. Никаких воздетых рук и грома. Произнесенное слово сделало это возможным. Может, это самая мощная из еврейских идей: слово создает. Это как на свадьбе. Вы говорите "согласен" и тем соглашаетесь. А что это на самом деле такое — быть в браке?

У Джейкоба зачесалась кожа на голове. Джулии захотелось пошевелить пальцами.

— Быть в браке — это значит говорить, что ты в браке. Не только супругу, но обществу и, если ты верующий, Богу. И так же с молитвой, с настоящей молитвой, которая никогда не бывает просьбой и никогда не бывает хвалой, но выражением чего-то столь важного, что иначе не может быть выражено никак. Как писал Абрахам-Джошуа Хешель: "Молитва не может нас спасти. Но может сделать нас достойным спасения". Сказанные слова делают нас достойными, праведными.

Он опять покусал губу и покачал головой.

— Есть вещи, о которых сегодня трудно говорить. Часто бывает так: все говорят о том, чего никто не знает. А сегодня никто не говорит о том, что известно всем. Думая об этих войнах, которые выпали нам, — войне за спасение наших жизней и войне за спасение наших душ, — я вспоминаю величайшего из еврейских предводителей, Моисея. Вы, наверное, помните, что его мать, Иоахаведа, спрятала его в тростниковой корзине, которую пустила вниз по Нилу в последней надежде спасти от смерти. Корзину нашла дочь фараона. "Смотрите, — сказала она. — Еврейский младенец плачет!" Но как она узнала, что ребенок еврейский?

Рав помолчал, выдерживая напряженную паузу, будто изо всех сил старался спасти жизнь птице, которая просто хотела упорхнуть.

Заговорил Макс:

— Наверное, потому, что евреи пытались спасти детей от убийц, и только в такой ситуации кто-то может положить ребенка в корзину и пустить по реке.

— Пожалуй, — сказал рав, не с покровительственным одобрением, а только с восхищением от догадки Макса. — Пожалуй.

И снова выдержал паузу.

Заговорил Сэм:

— Вот я вполне серьезно: может, она увидела, что он обрезан? Правильно? Она говорит: "Смотрите!"

— Это могло быть, — покивал головой рав.

И погрузился в молчание.

— Я ничего не знаю, — сказал Бенджи, — но может, он плакал по-еврейски?

— А как плачут по-еврейски? — спросил рав.

— Я ничего не знаю, — еще раз объявил Бенджи.

— Никто ничего не знает, — сказал рав. — Попробуем разобраться вместе. Как можно плакать по-еврейски?

— Мне кажется, новорожденные вообще-то не говорят.

— А слезы говорят?

— Не знаю.

— Странно, — сказала Джулия.

— Что именно?

— Ведь она бы услышала его плач? Так бывает. Ты слышишь плач ребенка и идешь к нему.

— Да, да.

— А она говорит: "Смотрите! Еврейский младенец плачет". Смотрите . Она видит , что ребенок плачет, но не слышит его.

— Так скажите мне, что это означает, — попросил рав — без покровительственности, без самодовольства.

— Она поняла, что он еврей, потому что только евреи плачут беззвучно.

На секунду, как мгновенный укол, Джейкоба охватил ужас от того, что он умудрился потерять самого умного человека в мире.

— Была ли она права? — спросил рав.

— Да, — ответила Джулия. — Ребенок был еврейским.

— Но была ли она права, что евреи плачут беззвучно?

— Моим опытом не подтверждается, — сказала Джулия со смешком, который вызвал облегченный смешок и у остальных.

Не двинувшись с места, рав ступил в могилу молчания. Он поднял на Джулию невыносимо прямой взгляд, будто, кроме них двоих, никого не осталось в живых, будто единственным, что отличало похороненных от стоявших, был угол в девяносто градусов.

Пристально глядя ей в лицо, рав спросил:

— Но по вашему опыту, плачут ли евреи беззвучно?

Джулия кивнула.

— А теперь я хотел бы задать вопрос тебе, Бенджи.

— Ага.

— Предположим, для нас, как евреев, есть две возможности: плакать беззвучно, как говорит твоя мама, или плакать по-еврейски, как ты сказал. Как это будет звучать — плач по-еврейски?

— Не знаю.

— Никто не знает, значит, ты не можешь ошибиться.

— Я даже не догадываюсь.

— Может, как смех? — предположил Макс.

— Как смех?

— Ну, я не знаю. Но у нас так.

На секунду, как мгновенный укол, Джейкоба охватил ужас, что он умудрился сломать жизнь трем самым прекрасным на свете человеческим существам.