Джонатан Фоер - Вот я

Мы знаем их. Плачем об их страданиях, молчим о том, что невозможно выказать, поем об их беспримерной стойкости. Больше не будет старых евреев, которые в любой мало-мальски хорошей новости видят предвестье неминуемого конца света, на фуршете ведут себя, как в продуктовом магазине перед ураганом, и прикасаются пальцем к нижней губе, прежде чем перевернуть страницу своего народного эпоса, изданного кофейным магнатом.

Ненависть Джейкоба стала смягчаться — не испаряться, даже не таять, но терять четкость очертаний.

Рав помолчал, сложил ладони, вздохнул.

— Пока мы стоим у могилы Исаака Блоха, идет война. Даже две войны. Одна вот-вот вспыхнет. Другая продолжается семьдесят лет. Надвигающаяся война решит, уцелеет ли Израиль. Та вторая решит, уцелеет ли еврейская душа. Выживание было главной темой и главным императивом еврейского бытия с самого начала, и не потому, что мы так хотели. У нас всегда были враги, нас всегда преследовали. Неправда, что все ненавидят евреев, но в каждой стране, где бы нам ни случалось жить, в любое десятилетие любого века мы сталкивались с ненавистью. И потому мы спали вполглаза, держали под кроватью собранные чемоданы, а в кармане пиджака, у сердца, — билет на поезд в один конец. Мы старались никого не обижать и не очень шуметь. Преуспевать, да, но не привлекать при этом к себе лишнего внимания. Мы всю свою жизнь выстраивали вокруг установки сохранить жизнь — с нашими историями, привычками, ценностями, мечтами и тревогами. Кто мог бы нас упрекнуть? Мы травмированный народ. А ничто так не деформирует сознание и душу, как пережитая травма. Если вы спросите сотню евреев, какую книгу признать еврейской книгой столетия, то услышите в ответ: "Дневник Анны Франк". Если вы спросите о главном еврейском произведении искусства этого столетия, то ответ будет тот же. Несмотря на то что дневник создавался не как книга и не как произведение искусства и вовсе не в том столетии, о котором задан вопрос. Но его магнетизм — как символа и как факта — непреодолим.

Джейкоб оглянулся вокруг: одного ли его удивило, какое направление приняли рассуждения рава. Никто, казалось, не был этим смущен. Даже Ирв, у которого голова умела только вращаться на оси несогласия, кивал.

— Но хорошо ли это для нас? Хорошо ли склоняться к страданию, а не к суровости, к бегству, а не к погоне, к жертвенности, а не к силе? Никто не может упрекнуть Анну Франк в том, что она умерла, но мы можем упрекать себя в том, что ее историю рассказываем, как свою собственную. Наши истории столь много значат для нас, потому легко можно забыть, что мы сами их выбираем. Мы решаем, какие страницы вырывать из исторических книг, а какие скручивать в наши мезузы [38]  Мезуза — свиток с фрагментом Торы, закрепляемый в футляре на косяке входной двери еврейского дома. . Мы решили сделать важнейшей еврейской ценностью саму жизнь и не различать ценность различных образов жизни, или, если взять глубже, не признавать, что бывает нечто более важное, чем жизнь.

Столь многое в нынешнем иудаизме: видеть в Ларри Дэвиде что-то помимо хохмы, не возражать против стереотипа "американской еврейской принцессы", принимать неловкость, бояться гнева, переносить акцент со спора на признание — есть прямое следствие того, что мы позволили дневнику Анны Франк заменить Библию в роли нашей библии. Ведь еврейская Библия, чье назначение — определять и сохранять еврейские ценности, вполне недвусмысленно гласит, что жизнь не есть высочайшая цель. Выше — праведность . Авраам просил Господа пощадить Содом ради праведников , живших там. Не потому, что жизнь сама по себе заслуживает спасения, а потому, что сохранять нужно праведность . Бог наслал на землю потоп и спас только Ноя, который был праведен . Существует еще концепция ламедвовников — тридцати шести праведников, которые есть в каждом поколении и ради добродетели которых мир спасается от изничтожения. Человечество существует не потому, что заслуживает спасения, а потому, что праведность немногих оправдывает существование всех остальных. Один образ из моего детства, а возможно, и из вашего — та строчка из Талмуда: "И всякий, спасающий одну жизнь, спасает целый мир". Это красивая идея, и она достойна того, чтобы жить по ней. Но мы не должны приписывать этой формуле больше, чем она в себе несет. Насколько более великим народом были бы сегодня евреи, если бы нашим устремлением было не избегать смерти , а праведно жить . Если бы вместо "Так со мной поступили" нашей мантрой было "Я так поступил".