Джонатан Фоер - Вот я

Джейкобу хотелось ненавидеть Тамира за то, что тот все сексуализировал, но Джейкоб не понимал, была эта манера его личной склонностью или результатом воздействия среды — насколько поведение Тамира было просто восточным обычаем, неверно понятым культурным кодом. И может быть, это именно Джейкоб все десексуализировал, даже когда все сексуализировал.

— Мы так рады, что ты побудешь подольше, — сказала Джулия.

"Почему все молчат про землетрясение?" — недоумевал Джейкоб. Может, Джулия боялась, что они еще не знают о нем? Хотела преподнести новость осторожно и разумно, в спокойной обстановке? Или еще не слышала сама? Еще загадочнее, почему Тамир, тот, кто не забывал упомянуть ни о чем, не упомянул об этом?

— Нелегко было решиться, — продолжил Тамир. — Я бы сказал "ты знаешь", но ты не знаешь. В любом случае, я подумал, приедем чуть раньше, потратим это время с пользой — Барак поближе познакомится с американской родней.

— А Ривка?

— Она передает, что очень жалеет. Очень хотела приехать.

— У вас все хорошо?

Ее прямота удивила Джейкоба и напомнила ему о его отстраненности.

— Конечно, — ответил Тамир. — Просто у нее были кое-какие планы, которые нельзя перенести. А теперь: Джейк говорил, ты что-то приготовила поесть?

— Так и говорил?

— Я не говорил. Я даже не рассчитывал, что ты вернешься так рано.

— Не ври жене, — сказал Тамир, подмигивая, и Джейкоб, не уверенный, что Джулия видела это, сказал ей:

— Он мне подмигнул.

— Ну что ж, давайте соберем поесть, — сказала Джулия. — Ты проходи. Макс покажет, где положить вещи, и мы все встретимся за кухонным столом.

Лишь Тамир скрылся в дверях, Джулия взяла Джейкоба за руку.

— Можем поговорить минутку?

— Я ничего такого не говорил.

— Я знаю.

— Они меня бесят.

— Мне надо тебе кое-что сказать.

— Еще что-то?

— Да.

Годы спустя Джейкоб будет помнить это мгновение, как огромную дверную петлю.

— Кое-что случилось, — сказала она.

— Я знаю.

— Что?

— Марк.

— Нет, — сказала Джулия, — не то. Не со мной.

И тут с великим облегчением Джейкоб отозвался:

— А, это. Мы уже слышали.

— Что?

— По радио.

— По радио ?

— Да, это ужасно. Похоже, настоящая жуть.

— Что жуть?

— Землетрясение.

— Ой, — сказала Джулия, понимая и одновременно теряясь, — землетрясение. Да.

Лишь тут Джейкоб заметил, что они до сих пор держатся за руки.

— Постой, о чем ты говоришь?

— Джейкоб…

— Марк.

— Да нет же.

— Я думал об этом, пока мы ехали. Я думал обо всем. После этого телефонного разговора я…

— Помолчи. Пожалуйста.

Джейкоб ощутил, как кровь волной прилила к лицу и так же быстро отступила.

Он где-то сделал что-то ужасное, но не понимал что. Точно, не телефон. С ним уже все открылось. Деньги, которые он снимал через банкоматы много лет? На глупые безобидные игрушки, которые ему так хотелось иметь и было так стыдно в этом признаться? Что? Может, она как-то взломала его почту? Увидела, как он говорит о ней с теми, кто способен понять или, по крайней мере, посочувствовать? Может, он по глупости ли по воле подсознания где-то не разлогинился?

Он взял ее руку в свои ладони.

— Прости.

— Ты не виноват.

— Мне так жаль, Джулия.

Он жалел, так жалел, но о чем? Извиняться было особенно не в чем.

На их свадьбе мать Джейкоба рассказала историю, которой он не помнил и не поверил и которая обидела его, потому что, даже если и не была правдой, то вполне могла быть и высвечивала, кто он есть.

— Вы, наверное, думали, что скажет мой муж, — начала Дебора, вызвав смех среди слушателей. — Наверное, вы заметили, что выступает обычно он. И выступает.

Снова смех.

— Но тут я хотела сказать сама. Это свадьба моего сына, которого я носила в своем чреве, кормила своей грудью, которому отдавала всю себя, чтобы однажды он смог отпустить мою руку и взять руку другой женщины. К чести моего мужа, он не стал ни спорить, ни жаловаться. Просто три недели не разговаривал со мной.

Слушатели вновь засмеялись, и радостнее всех Ирв.

— Это были самые счастливые три недели в моей жизни.

Снова смех.

— А как же наш медовый месяц? — выкрикнул Ирв.

— А у нас был медовый месяц? — спросила Дебора.

Смех.

— Вы, должно быть, заметили, что евреи не приносят брачных клятв. Считается, что договор заключен в самом ритуале. Правда, это так по-еврейски? Перед лицом своего спутника жизни и перед лицом своего бога, в самый важный, наверное, момент жизни считать, что все понятно и без слов? Трудно представить другую ситуацию, где еврею что-то ясно без слов.