Такэо Арисима - Женщина

С тех пор как Йоко стала взрослой, она постоянно искала чего-то, чего – сама не знала. Даже когда это «что-то» оказывалось совсем рядом, ей не удавалось подчинить его себе, наоборот, она, как марионетка, послушно подчинялась его воле. Сегодня утром все было по-другому, ей показалось, будто она обрела наконец то, что искала.

Однако сейчас все это снова представилось ей иллюзией. «Я сама пробудила страсть в человеке, который почти не замечал меня. Что же я наделала? Я совершила непоправимую ошибку. Как спастись от гибели?» Она не может ни секунды оставаться в каюте, полной тягостных воспоминаний об утреннем событии. Но легче умереть, чем просто так уйти. Надо во что бы то ни стало завоевать его сердце… Самые противоречивые чувства терзали Йоко, лицо выражало презрение к самой себе, она стояла молчаливая и мрачная. Где светлая радость, от которой ее сердце прыгало, подобно чертенку? Догадывается ли Курати о ее переживаниях? Он уселся на круглый канцелярский стул без спинки и, усмехаясь, по-детски простодушно глядел на Йоко. «Этот человек способен совершить злодеяние с безмятежным видом младенца», – подумала Йоко. Ей никак не удавалось обрести такое же спокойствие. В чем еще он проявит свое превосходство над нею? Эта тревожная мысль все больше выводила ее из равновесия.

– Профессор Тагава, можно сказать, дурак дураком, а жена его тоже дура, но умничает! Ха-ха-ха!

Курати расхохотался, хлопнув себя по колену, и взял со стола сигару. Но Йоко было не до смеха, она злилась, ей даже хотелось плакать. Губы у нее дрожали, глаза блестели, будто от слез. Она впилась в Курати ненавидящим взглядом, но он сосредоточенно курил, равнодушно глядя в пол. Йоко готова была выплеснуть на Курати всю досаду и злобу, распиравшие ей грудь, но слишком сильно колотилось сердце, а горло сжимали спазмы. И она молчала, кусая губы.

«Ведь он догадывается о моем настроении, но слова не скажет». Йоко чувствовала себя покинутой и одинокой.

Появился бой с шампанским и бокалами. Он с преувеличенной учтивостью поставил все на стол и, противно ухмыляясь, исподтишка взглянул на Йоко. Но она так строго на него посмотрела, что улыбка слетела с его лица, он съежился и с виноватым видом поспешно вышел, как и подобало почтительному слуге.

Курати, морщась от сигарного дыма, налил шампанского и придвинул поднос к Йоко. Продолжая стоять, Йоко молча потянулась к бокалу. Да, сегодня она, кажется, делает все не так, сердце сжало предчувствие близкой гибели, голова стала холодной, словно ее обложили льдом. Йоко мужественно глотала подступавшие к горлу комки, но кипящие слезы уже навертывались на глаза. Тонкий бокал, полный золотистого вина, дрожал в руке Йоко так, что вино покрылось сверху мелкой рябью. Чтобы не выдать волнения, Йоко свободной рукой поправила волосы, затем легонько чокнулась с Курати. И сразу, словно освобожденная от обета, она утратила власть над собой.

Курати привычным жестом поднес бокал ко рту и, запрокинув голову, осушил его. Йоко смотрела, как двигается у Курати кадык при каждом глотке. Так и не выпив ни капли, Йоко поставила бокал на поднос.

– Послушайте, – воскликнула она, – ну и завидное у вас хладнокровие!

Она надеялась, что это прозвучит с достаточной убедительностью, но голос ее предательски дрогнул, и, стиснув зубы, она усилием воли сдержала готовые хлынуть слезы.

Курати казался изумленным. Широко раскрыв глаза, он посмотрел на Йоко, хотел что-то сказать, но Йоко дрожащим голосом, с горячностью продолжала:

– Ах, я знаю, я знаю. Вы в самом деле ужасный человек! Вы думаете, я ничего не знаю? Да, я не знаю, я ничего не знаю, в самом деле…

Она не понимала, что говорит, чувствовала лишь, что в ней растет неистовая ревность. А вдруг Курати бросит ее – это страшное предположение терзало Йоко. Никогда еще не испытывала она ничего подобного. Ей казалось, что она расстается с жизнью. И она подумала, что скорее убьет этого человека, чем позволит ему уйти.

Ощущая слабость во всем теле и с трудом сдерживаясь, чтобы не упасть в объятия Курати, Йоко опустилась на аккуратно прибранную койку, длинные брови сошлись на переносице, нос будто заострился, и от этого лицо приняло страдальческое выражение. Изо всех сил подавляя в себе желание изорвать что-нибудь или разбить, Йоко хрустнула пальцами и судорожно глотнула слюну.

Курати разглядывал ее с удивлением и любопытством ребенка, нашедшего диковинную вещь. Оглядев ее всю, от белых таби [27]– с одной ноги Йоко сбросила туфлю – до растрепавшейся прически, он спросил: