Мишель Ричмонд - Брачный договор

Не знаю, сколько проходит времени, наверное, день, прежде чем дверь открывается. Горячий воздух из камеры устремляется в коридор. Роба промокла от пота. Поднимаюсь с койки и выхожу из камеры. От прохладного воздуха кружится голова.

Дверь соседней камеры тоже открыта. Оттуда появляется Барбара, закрывая руками отвыкшие от света глаза. Я чувствую вину за то, что выбрал для нее темную камеру. Кладу ладонь ей на плечо, и она отвечает, тихонько постанывая. Нам не сказали, что делать дальше, но впереди нас табличка со словом «Выход». Я веду Барбару по коридору, снова чувствуя себя как подопытная крыса в лабиринте; то, что я сам выбираю, куда идти, – всего лишь иллюзия.

– Куда мы идем? – шепчет Барбара.

– Вы здесь в первый раз?

– Да.

– Каждая дверь ведет к следующей. Просто будем идти вперед. Захотят остановить, остановят. Можете считать что-нибудь, так хотя бы будет ясно, как долго мы идем.

– Раз Миссисипи, – начинает она, – два Миссисипи, три…

Как только мы доходим до конца очередного коридора, дверь ожидаемо открывается, потом закрывается. Датчики у них везде, что ли? Или кто-то наблюдает за нами в камеру и открывает дверь именно тогда, когда нужно?

Барбара досчитывает до тысячи четырнадцати, когда мы подходим к двойной стеклянной двери. На обеих ее половинках висит по пластмассовой табличке с надписью «Общественный защитник». Над головами у нас раздается голос:

– Барбара, теперь выбираете вы. Хотите, чтобы вас защищал Дэвид Рентон или Элизабет Уотсон?

Я едва знаю свою подругу по несчастью, но почему-то не сомневаюсь, кого она выберет.

– Дэвид Рентон, – произносит она уверенно.

Обе половинки двери распахиваются. За ними стол, около которого стоят двое. Барбара идет налево, к мужчине, а я направо – к женщине.

Элизабет Уотсон – высокая, худая, бледная – похожа на манекен в темно-синем костюме. Какое-то время она стоит неподвижно и оценивающе смотрит на меня. Мои одежда и тапочки пропитались потом – наверное, я являю собой не очень-то приятное зрелище. В комнате вовсю работает кондиционер, я начинаю дрожать от холода. Элизабет подводит меня к стулу напротив стола и, перед тем как сесть в свое кресло, открывает окно, впуская в комнату жаркий воздух пустыни.

– Тут ужасно холодно, – говорит она. – Я выросла в Талахасси [29] Столица штата Флорида. . У нас дома всегда было не меньше двадцати градусов. Терпеть не могу кондиционеры.

Ее искренность меня удивляет. Она – первый человек в Фернли, кто хоть что-то рассказал о себе.

Я понимаю, что на самом деле это не ее кабинет. Тут нет ни фотографий, ни личных вещей. Ее пиджак слегка помят справа – наверное, она носит портфель под мышкой. На левом рукаве пятно. Кожаная сумка набита документами. Такое впечатление, что Элизабет вызвали сюда неожиданно.

Она ставит на стол три стакана с разными напитками: диетической колой, исландской минеральной водой со вкусом малины и холодным чаем.

– Выбирайте, – предлагает она с улыбкой.

Наверное, впопыхах схватила три разных бутылки в своем кабинете в какой-нибудь престижной юридической фирме. В отличие от Деклана и Дайаны, Элизабет Уотсон скорее всего сама состоит в «Договоре». Возможно, она чем-то провинилась, и теперь ей приходится время от времени прилетать сюда и представлять интересы «друзей».

Я беру воду, она – холодный чай.

– Итак, – говорит Элизабет, откидываясь на спинку кресла. – Первое нарушение?

– Да.

– В первый раз – хуже всего. – Она открывает папку, лежащую на столе.

Пока я жадно пью воду, Элизабет читает документы.

– Обвинения в ваш адрес еще не выдвинули. Странно. Сначала с вами хотят поговорить.

– У меня есть выбор?

Элизабет смотрит из окна на переливающийся в раскаленном воздухе пустынный пейзаж.

– Вообще-то, нет. Есть хотите?

– Умираю с голоду.

Она извлекает из сумки половинку сэндвича, завернутую в голубую вощеную бумагу, и пододвигает мне.

– Индейка с сыром.

– Спасибо. – Я съедаю сэндвич в четыре укуса.

– Хотите позвонить жене?

– А можно? – Предложение кажется слишком щедрым, чтобы быть правдой.

– Да, можете, с моего телефона. – Она толкает ко мне через стол сотовый и говорит тихонько: – Все звонки учитываются.

Она делает упор на слове «учитываются», и я понимаю, что это скорее всего означает «прослушиваются». Она, похоже, и правда на моей стороне. Или это просто еще один тест? Может, она играет роль «доброго полицейского»?