Джонатан Франзен - Поправки

Она отказывала себе во всем, работала с шести утра до полуночи. И чем дольше находилась вдали от плотских чар Робин, от чар, источаемых жаром ее тела и ее голодом, тем легче было признать, что в нервозности Робин, скверной прическе и безобразной одежде, в ржавом скрежете голоса и неестественном смехе, в полном и безнадежном отсутствии стиля нет ничего привлекательного. Благожелательное равнодушие Брайана, словно отмахивающегося – «Конечно-конечно, Робин просто замечательная!» – теперь становилось понятнее. Да, Робин замечательная, но тому, кто на ней женат, требуется порой отдых от ее пламенной энергии, несколько дней досуга в Нью-Йорке, Париже, Сандансе…

Однако непоправимый вред был уже причинен. Пропаганда супружеской неверности сделала свое дело. С настойчивостью, еще более невыносимой оттого, что она сопровождалась смущенными извинениями, Робин ни на минуту не оставляла Дениз в покое. Являлась в «Генератор». Приглашала Дениз на ланч. Звонила в полночь и болтала о тех не слишком занимательных предметах, к которым Дениз (как долго она притворялась!) якобы питала огромный интерес. По воскресеньям Робин заставала Дениз дома врасплох и усаживалась пить чай за стол для пинг-понга, поминутно краснея и издавая свой смешок.

И какая-то часть Дениз думала над остывающим чаем: «Черт, теперь она влюбилась в меня». Эта часть души словно реальную угрозу обдумывала изнурительные требования Робин: ей каждый день нужен секс! Эта же часть души возмущалась: «Боже, а как она ест!» И наконец: «Я же не "лесбиянка"!»

Но другую часть души затопило желание. Никогда прежде Дениз не сознавала с такой очевидностью, что секс – болезнь, совокупность тяжких телесных симптомов, никогда не болела этой болезнью, пока Робин не заразила.

В разговоре повисла пауза, и рядом с углом стола для пинг-понга Робин нащупала изящно обутую стопу Дениз, зажала ее своими бесформенными, белыми в лилово-оранжевую полоску, кедами. Подалась вперед и схватила Дениз за руку. Покраснела так, что Дениз всерьез испугалась за ее здоровье.

– Так вот, – сказала Робин, – я подумала…

«Генератор» открылся 23 мая, ровно через год после того, как Брайан начал платить Дениз непомерное жалованье. В последний момент церемонию открытия перенесли на неделю; Брайан уехал с Джерри Шварцем на Каннский фестиваль. Пока хозяин отсутствовал, Дениз каждую ночь воздавала должное его великодушию и щедрости, являясь на Панама-стрит и ложась в постель с его женой. Ей казалось, что мозгов у нее осталось меньше, чем в сомнительной телячьей голове у мясника, торгующего «со скидкой» на Девятой улице, но выматывалась она не так сильно, как опасалась заранее. Достаточно было поцелуя, прикосновения к колену, и тело оживало. Сколько раз в браке с Эмилем она отказывалась от полового акта, а теперь одна мысль о нем вдыхала в нее жизнь, ускоряла обороты. Она прислонялась лицом к спине возлюбленной, находила местечко для своей щеки между ее лопаток, обеими руками обхватывала груди Робин – округлые, плоские, удивительно легкие, играла с ними, точно котенок с двумя пуховками для пудры. Засыпала на часок-другой, потом выбиралась из постели, отпирала дверь спальни (Робин принимала меры на случай внезапных визитов Эрин или Шинед) и, дрожа всем телом, плелась домой сквозь сырой филадельфийский рассвет.

Брайан разместил в местных еженедельниках и ежемесячниках заманчивую и загадочную рекламу «Генератора», пустил слух по своей сети, но 26 ланчей и 45 ужинов в первый день отнюдь не соответствовали возможностям кухни: застекленный обеденный зал, подвешенный в голубом свечении, подобном излучению Черенкова, [85] Специфическое свечение прозрачных жидкостей при облучении быстрыми заряженными частицами. Открыто русским физиком П. А. Черенковым в 1934 году. вмещал 140 человек; Дениз готова была обслуживать 300 клиентов за вечер. Брайан пришел пообедать в субботу вместе с Робин и девочками, ненадолго заглянул на кухню. Дениз умело притворялась подругой девочек, а Робин (ей так шла красная помада и маленькое черное платье) умело притворялась женой Брайана.

Дениз постаралась задобрить строгих критиков у себя в голове. Разве Брайан не стоял перед ней на коленях в Париже? Она ничего плохого не делает, играет по его правилам, предоставила Робин возможность сделать первый шаг. Но все иезуитские ухищрения не могли объяснить, почему она не испытывает абсолютно никаких угрызений совести. В разговоре с Брайаном Дениз становилась рассеянной и туповатой. Смысл его слов доходил до нее с опозданием, точно перевод с французского. Конечно, для такой приглушенности были причины: Дениз спала по четыре часа в сутки, поскольку работа на кухне в скором времени пошла полным ходом. Брайана, поглощенного кинопроектами, обманывать было нетрудно, как и предвидела Дениз. Пожалуй, это был даже не обман, а раздвоение сознания. Роман с Робин был сном, мечтой, расцветавшей в глухой, звукоизолированной каморке ее мозга, куда девочка, выросшая в Сент-Джуде, привыкла прятать свои желания.