Джонатан Франзен - Поправки

– Я должна кое-что вам рассказать. Про моего мужа.

Сильвия, готовая в свою очередь слушать, усердно закивала. Увы, в эту минуту она приобрела сходство с Кэтрин Хепберн. В глазах актрисы стыло такое непонимание собственного незаслуженного счастья, что женщину, выбившуюся из низов, так и подмывало врезать по аристократической лодыжке самыми остроносыми туфлями, какие только найдутся в гардеробе. Нет, исповедоваться перед этой дамой отнюдь не следует.

– Да? – настойчивее повторила Сильвия.

– Ничего. Извините.

– Ну что вы, рассказывайте!

– Нет, ничего. Просто мне давно пора в постель. Завтра столько дел!

Она неуверенно встала и предоставила Сильвии расписаться за напитки. В лифте они молчали. Вслед за чересчур поспешным сближением – неловкость, ощущение какой-то неопрятности. И все же Инид вышла на верхней палубе вместе с Сильвией: не могла допустить, чтобы Сильвия разгадала в ней пассажирку с палубы «В».

У двери в большую палубную каюту Сильвия остановилась.

– А где ваша каюта?

– Прямо по коридору, – ответила Инид. Она уже понимала, что ее уловки ни к чему не приведут. Завтра придется сделать вид, будто вечером она заплутала.

– Спокойной ночи, – сказала Сильвия. – Еще раз спасибо, что выслушали.

С любезной улыбкой она ждала, когда Инид уйдет, но Инид не двигалась с места, растерянно озиралась по сторонам.

– Простите, а какая это палуба?

– Верхняя.

– Ой, я же не на ту палубу попала. Прошу прощения.

– Не за что. Проводить вас вниз?

– Нет-нет, я заблудилась, теперь все ясно, это верхняя палуба, а у нас ниже, гораздо, гораздо ниже. Прошу прощения.

Повернулась уходить, но так и не ушла.

– Мой муж… – Инид покачала головой. – Нет, я о сыне. Мы так и не пообедали с ним сегодня. Вот о чем я хотела вам рассказать. Он встретил нас в аэропорту, мы собирались пообедать с ним и его подружкой, но они просто испарились. Не понимаю, как это возможно, он так и не вернулся, и мы даже не знаем, куда он поехал. Так-то вот.

– Да, странно, – признала Сильвия.

– Не хочу вам надоедать…

– Нет-нет, Инид, что вы…

– Просто хотела объяснить все как есть, а теперь мне пора в постель, и я очень рада знакомству. Завтра будет много дел. Ну вот. Встретимся за завтраком.

И прежде чем Сильвия успела ее задержать, Инид захромала по коридору (ей давно необходима операция на бедре, но можно ли представить себе, только представить, как Ал управляется дома один, пока она лежит в больнице?), по пути ругая себя и за то, что поднялась на чужую палубу, где ей не место, и за то, что выдала какую-то постыдную чепуху о родном сыне. Она прямо-таки рухнула на мягкую скамью-диванчик и дала волю слезам. Бог наделил Инид достаточной чувствительностью, чтобы горевать об участи горемык-выскочек, которые, отправляясь в роскошный и дорогой круиз, покупают билеты в самые дешевые внутренние каюты на палубе «В»; но нищее детство лишило ее размаха, необходимого для того, чтобы заплатить еще по триста долларов (на каждого!) и приобрести каюты более высокой категории, так что оставалось только лить слезы. Похоже, из всех своих образованных сверстников только они с Алом ухитрились не разбогатеть.

Греки, изобретатели танталовых мук и сизифова труда, одну пытку упустили из виду: покрывало самообмана, теплое, мягкое одеяло, укутывающее страждущую душу, но всегда оставляющее что-то снаружи. А ночи становятся все холоднее.

Вернуться к Сильвии, излить ей душу?

Но тут сквозь слезы Инид разглядела под скамейкой кое-что очень симпатичное.

Десятидолларовая купюра. Сложена вдвое. До чего миленькая!

Оглянувшись украдкой, Инид проворно наклонилась. Даже прикосновение к этой бумажке доставляло радость.

Воспрянув духом, она спустилась на палубу «В». В холле еще играла приглушенная музыка, бойкие переливы аккордеона. Когда Инид вставляла ключ в замок, ей послышалось, что кто-то выкликает ее имя.

Толкнув дверь, она почувствовала изнутри сопротивление, надавила сильнее.

– Инид! – проблеял Альфред по ту сторону двери.

– Тсс, Ал, что такое?!

Привычная жизнь рухнула в тот миг, когда Инид протиснулась в полуоткрытую дверь. Вместо размеренной смены дня и ночи – нерасчлененная круговерть. Альфред, совершенно голый, сидел спиной к двери, расстелив простыни на листах утренней сент-джудской газеты. На ободранную до матраса кровать он выложил брюки, спортивный пиджак и галстук, лишнее белье свалил на вторую койку. Он продолжал выкликать ее имя, даже когда она включила свет и стала прямо перед ним. Прежде всего Инид попыталась успокоить Альфреда и надеть на него пижаму, но пришлось повозиться, потому что он был страшно возбужден, не договаривал предложения до конца, не согласовывал существительные с глаголами в лице и числе. Альфред был уверен, что уже утро, ему пора умываться и одеваться, пол у двери – это ванна, ручка двери – кран, и ничего не работает. Но все равно он норовил делать все по-своему, вырывался, отбивался от жены, довольно сильно ударил Инид по плечу. Альфред ругался, Инид плакала и упрекала его. Неукротимо дрожащими руками он ухитрялся расстегивать пижамную куртку быстрее, чем Инид ее застегивала. Никогда раньше она не слышала от него слов «г…» и «д…», но теперь Альфред произносил эти выражения с такой легкостью, будто втайне твердил их про себя много лет. Пока Инид приводила в порядок его кровать, Альфред разорил ее постель. Она заклинала мужа посидеть спокойно, он кричал в ответ, что уже поздно, он не понимает, что происходит. Даже сейчас она продолжала его любить. Быть может, сейчас – особенно. Быть может, все долгие пятьдесят лет Инид догадывалась, что в ее муже прячется маленький мальчик, и вся любовь, отданная Чипперу и Гари, любовь, за которую она, по сути, ничего не получила взамен, была лишь подготовкой к воспитанию самого трудного из ее детей. Целый час или дольше она утешала его и бранила, кляла втихомолку вредоносные лекарства, пока Альфред наконец-то не заснул. Дорожный будильник показывал тогда 5.10, а уже в 7.30 Альфред включил электробритву. Инид толком и уснуть-то не успела, так что без возражений поднялась и оделась, но, когда вышла к завтраку, почувствовала себя скверно: язык точно пыльная тряпка, голова на куски разваливается.