Джонатан Франзен - Поправки

Гари спал в абсолютной тишине, как и его мать. Нет надежды, что он забыл уклончивое обещание отца осмотреть после ужина тюрьму. Гари никогда ничего не забывает.

«Стараюсь, как могу», – подумал Альфред. Вернувшись в столовую, он убедился, что кое-какие изменения на тарелке Чиппера все же произошли. Прожаренные краешки печенки, а также мучная корочка были тщательно отделены и съедены. И некоторое количество брюквы тоже попало Чипперу в рот, а на оставшейся кучке видны дырочки от вилки. Исчезли мягкие свекольные листья, остались лишь твердые красноватые стебли. Выходит, Чиппер выполнил условие, съел по кусочку от всего – нелегко ему пришлось, а его уложили в постель без честно заслуженного десерта.

Тридцать пять лет назад холодным ноябрьским утром Альфред обнаружил в зажиме стального капкана окровавленную лапу койота – свидетельство долгого ночного отчаяния.

Внезапно его захлестнула боль, до того сильная, что пришлось стиснуть зубы и обратиться к философии, иначе он бы расплакался.

(Шопенгауэр: «Лишь одним соображением можно объяснить страдания животных: тем, что воля к жизни, лежащая в основе всего мира явлений, в данном случае находит удовлетворение, пожирая самое себя».)

Он погасил внизу последнюю лампу, наведался в ванную, надел чистую пижаму. За зубной щеткой пришлось лезть в чемодан.

В постель, эту кунсткамеру былых восторгов, он скользнул, стараясь не задеть Инид, устроился на дальнем краю. Она спала своим обычным притворным сном. Альфред глянул на будильник – светящиеся точки радия на концах стрелок сдвинулись от одиннадцати к двенадцати – и закрыл глаза.

Совершенно бодрым голосом Инид окликнула:

– О чем это ты говорил с Чаком?

Усталость, изнеможение. Перед закрытыми глазами – мензурки, электроды, дрожащая игла амперметра.

– Мне послышалось «Эри-Белт», – продолжала Инид. – Чак знает? Ты ему сказал?

– Инид, я очень устал.

– Меня это просто удивило, вот и все. Принимая во внимание…

– Случайно вырвалось. Я очень сожалею.

– Просто интересно, – сказала Инид. – Значит, Чаку можно вложить деньги в эти акции, а нам нет?

– Если Чак решит злоупотребить своим преимуществом перед другими инвесторами, это его дело.

– Сколько угодно акционеров «Эри-Белт» будут счастливы получить завтра по пять и три четверти. Что тут плохого?

Должно быть, она часами готовилась к этому спору, нянчила обиды в темноте.

– Через три недели каждая акция будет стоить девять с половиной долларов, – возразил Альфред. – Я об этом знаю, а другие нет. Так нечестно.

– Ты умнее других, – настаивала Инид, – лучше учился в школе, получил хорошую работу. Может, и это нечестно? Что же ты не поглупел для вящей справедливости?

Не так-то просто отгрызть себе ногу или остановиться на полпути. Когда и каким образом койот принял решение вонзить зубы в собственную плоть? Наверное, сперва он выжидал, обдумывал. А потом?

– Я не намерен спорить с тобой, – отрезал Альфред. – Но раз ты не спишь, хотелось бы знать, почему ты не уложила Чипа в постель.

– Ты сам сказал, чтобы он…

– Ты поднялась наверх задолго до меня. Я не приказывал ему сидеть за столом пять часов подряд. Ты восстанавливаешь мальчика против меня, и мне это категорически не нравится. В восемь его надо было уложить.

Инид варилась на медленном огне вины.

– Чтоб больше такого не было, – сказал Альфред.

– Хорошо.

– Ладно, давай спать.

Когда в доме наступает кромешная тьма, младенец в утробе видит все яснее других. У девочки уже сформировались ушки и глазки, пальцы, лобные доли мозга и мозжечок, она плавала в материнском чреве. Ей уже были знакомы основные потребности. Изо дня в день мать бродила в тумане желания и вины, а теперь объект желания лежал на расстоянии вытянутой руки. Все тело матери готово было растаять от единственного нежного прикосновения.

Слышалось дыхание. Частое, громкое дыхание, но никаких прикосновений.

Сон бежал от Альфреда. Но едва он погружался в дремоту, как всхлипы Инид вновь пронзали слух.

Примерно минут через двадцать, по его оценке, постель затряслась от сдерживаемых рыданий.

Он просто взвыл:

– Что еще?!

– Ничего!

– Инид, уже очень, очень поздно, будильник поставлен на шесть, я до смерти устал.

Она разрыдалась в голос.

– Ты даже не поцеловал меня на прощание!

– Знаю.

– У меня что же, нет никаких прав? Муж бросает жену одну-одинешеньку на две недели!

– Что было, то прошло. Вообще говоря, я видал и кое-что похуже.