Джонатан Франзен - Поправки

Ей было бы куда легче, если б она его не любила. Но как его не любить? Достаточно взглянуть на него, и ты пропала.

Изо дня в день она старательно выправляла речь мальчиков, корректировала их манеры, улучшала их нравственность, отношение к миру, и изо дня в день ее ждала очередная куча грязного скомканного белья.

Даже Гари порой устраивал тарарам. Больше всего он любил пустить свой электровоз под откос, чтобы слетел с рельсов, чтобы черный слиток металла неуклюже перевернулся набок, опрокинулся, пуская злобные искры. Или выставить на рельсы пластмассовых коров, машины, подстроить аварию.

Однако подлинную страсть в нем пробуждал радиоуправляемый игрушечный автомобиль, который последнее время так рекламировали по телевизору. Он мог ехать в любую сторону. Чтобы избежать недоразумений, Гари намеревался указать это и только это желание в рождественском заказе.

С улицы, внимательно присмотревшись, можно было заметить, как свет слегка тускнеет, когда игрушечная дорога Гари, утюг Инид или эксперименты Альфреда поглощают слишком много электричества из сети. Но это был единственный признак жизни. За другими освещенными окнами – у Мейснеров, Шумпертов, Персонов, Рутов – бурлила жизнь, вся семья собиралась вокруг стола, детские головы склонялись над тетрадями, мерцал телевизор, бегали малыши, дедушка дегустировал качество чайных пакетиков после третьей заварки. Одушевленные, незакомплексованные дома.

Дому ведь важно, чтобы в нем кто-нибудь был. Это не просто существенное обстоятельство, но единственное, что имеет значение.

Душа дома – семья.

Бодрствующий человек – словно свет в доме.

Душа – словно суслик в норе.

Что для мозга сознание, то для дома семья.

Аристотель: «Предположим, что глаз – животное, в таком случае зрение – его душа».

Чтобы постичь сознание дома, вникаешь в домашние дела, в слаженный гул связанных друг с другом жизней, в основополагающее тепло очага. Думаешь о «присутствии», «хлопотах», «суете». Или, наоборот, о «пустоте», «замкнутости». О «неладах».

Никому не нужный свет в доме, где три человека заняты в подвале каждый своим делом, а четвертый, маленький мальчик, сидит в одиночестве наверху, тупо уставившись в тарелку, – не похож ли этот свет на разум человека, больного депрессией?

Первым устал Гари. Он выбрался из подвала наверх, проскочил через слишком ярко освещенную столовую, словно там притаился заразный, обезображенный недугом больной, и поспешил на второй этаж чистить зубы.

За ним вскоре последовала Инид с семью теплыми белыми рубашками в руках. Она тоже быстро проскользнула через столовую. Если бы ситуация в столовой лежала на ее ответственности, она бы нарушила материнский долг, отказавшись разрешить эту проблему, а любящая мать никак не может пренебрегать своим долгом, стало быть, ответственность лежит отнюдь не на ней – так она рассуждала. Рано или поздно Альфред выберется из своего убежища, увидит, как жестоко обошелся с ребенком, и очень, очень пожалеет об этом. Вздумай он свалить вину на Инид, она возразит: «Ты сам сказал – пусть сидит, пока не доест».

Она пустила воду в ванной и проводила Гари в постель.

– Ты мой маленький львенок, – ворковала она. – Всегда будешь моим львенком.

– Ладно.

– Дикий-дикий, да? Самый свивепый. Мой масенький свивепый львеносек.

Гари не отвечал на заигрывания.

– Мама, – сказал он. – Чиппер так и сидит за столом, а уже почти девять.

– Это пусть папа решает.

– Мам, он правда не любит эту еду. Он не притворяется.

– Как я рада, что ты у меня хороший едок!

– Мам, так нечестно!

– Милый, твой брат должен справиться с собой. А ты молодец, такой заботливый. Такой любящий! Ты всегда будешь таким любящим, да?

И она поспешила выключить воду и погрузилась в ванну.

В темной спальне соседнего дома Чак Мейснер, погружаясь в свою жену, воображал, будто Беа превратилась в Инид. В момент эякуляции он занимался спекуляциями.

На какой бирже искать акции «Эри-Белт»? Купить разом пять тысяч акций, тридцать опционов, хеджированных на случай падения. А еще лучше, если найдется продавец, сотню непокрытых «коллов».

А она беременна, бюстгальтер размера А сменяется размером В, а потом, ближе к родам, и С, прикидывал Чак. Словно облигация муниципального займа в пору инфляции.

В пригороде один за другим гасли окна.

Тот, кто слишком долго сидит над тарелкой – потому что наказали, или из упрямства, или от нечего делать, – уже никогда не выйдет из-за стола. Некая часть души останется там на всю жизнь.