Джонатан Франзен - Поправки

Встать, что ли? Но ему ведь ничего не нужно. Когда вернется Кэролайн, в точности не известно; если сегодня она работает в благотворительном фонде, то не вернется до трех. Да не все ли равно. Он будет тут.

Но Кэролайн вернулась уже через полчаса. Звуки, сопутствовавшие отъезду, повторились в обратном порядке. Гари слышал приближение «стомпера», попискивание отключающего кода, шаги на лестнице. Почувствовал присутствие жены – стоит в дверях, молча, наблюдая за ним.

– Гари? – тихо, ласковей прежнего окликнула она. Он опять не пошевелился. Просто лежал. Кэролайн подошла, опустилась на колени возле кровати.

– Что такое? Ты заболел?

Он не ответил.

– К чему этот пакет? Господи! Что ты натворил?!

Он не ответил.

– Гари, скажи хоть что-нибудь! У тебя депрессия?

– Да.

Вздох облегчения. Неделями копившееся напряжение испарялось из комнаты.

– Сдаюсь! – объявил Гари.

– В каком смысле?

– Не езди в Сент-Джуд. Никто не обязан ехать туда, если не хочет.

Нелегко было выговорить эти слова, однако награда не заставила себя ждать. Приближение тепла Гари ощутил еще прежде, чем жена дотронулась до него. Восходит солнце, прядь ее волос касается его лица, когда Кэролайн наклоняется над ним, овевает своим дыханием, ласково скользит губами по его щеке.

– Молодец! – сказала жена.

– Мне, наверное, придется поехать на Сочельник, но к Рождеству я вернусь.

– Молодец!

– У меня тяжелая депрессия.

– Молодец!

– Сдаюсь! – повторил Гари.

Вот парадокс: едва он выкинул белый флаг, чуть ли не в ту самую минуту, когда признал депрессию, во всяком случае когда показал Кэролайн больную руку и она как следует перевязала рану, и уж тем более к тому времени, когда он с мощью игрушечного локомотива (да-да, и длиной, и твердостью, и тяжестью он не уступал большому модельному паровозику) ворвался во влажные, нежно сжимающиеся туннели, которые и после двадцати лет путешествий все еще казались ему неведомыми (они прижимались друг к другу, лежа на боку, точно две ложечки, он вошел в нее сзади, чтобы Кэролайн могла слегка оттопырить поясницу, а он мог безопасно пристроить забинтованную руку у нее на боку, – что поделать, оба участника акта травмированы), – к тому времени Гари испытывал не депрессию, а эйфорию.

Его осенила мысль – совершенно неуместная, разумеется, в разгар супружеского соития, но такой уж он человек, Гари Ламберт, его часто посещают неуместные мысли, сколько можно извиняться! – так вот, теперь он вполне может обратиться к Кэролайн с просьбой насчет 4500 акций «Аксона», и она охотно их купит.

Она приподнялась и точно крышечку, почти невесомо насадила всю себя, сгусток сексуальной сущности, на увлажненный кончик его члена.

И он пролился, обильно и славно. Обильно и славно, обильно и славно.

Они все еще лежали обнаженные в половине десятого утра, во вторник, когда на ночном столике Кэролайн зазвонил телефон. Услышав голос матери, Гари был поражен – поражен реальностью ее присутствия в жизни.

– Я звоню с парохода! – возвестила Инид.

В первую минуту, пока Гари не сообразил, как дорого стоит звонок с корабля, а стало быть, новости хуже некуда, совесть шепнула ему, что мать звонит, потому что знает: он ее предал.

Двести часов, темнота, чрево «Гуннара Мирдала» – вокруг старика вода поет таинственную песнь в металлических трубах. Пароход режет черные волны к востоку от Новой Шотландии, [48] Новая Шотландия – полуостров на восточном побережье Канады. слегка покачиваясь в горизонтальной плоскости, от носа до кормы, словно мощная металлическая конструкция все-таки не вполне надежна и одолеть жидкую громаду волны может, лишь разрубив ее насквозь, словно остойчивость судна зависит от того, как быстро оно проскользнет сквозь морские кошмары. Там, внизу, иной мир – вот в чем беда. Иной мир, у которого есть объем, но нет формы. Днем море – голубая поверхность и белые барашки, бросающие вызов штурманам, однако вполне реальные и понятные. А вот ночью разум устремляется вниз, в податливое, пугающе сиротливое ничто, по которому плывет тяжелый стальной корпус, и в дрожи этого движения видятся искаженные сетки координат, становится ясно, что в шести морских саженях от поверхности человек исчезает навсегда, безвозвратно.

На суше нет вертикали, нет оси z. Там все реально, все осязаемо. Даже в лишенной ориентиров пустыне можно упасть на колени, стукнуть по земле кулаком, и почва не расступится. Конечно, у океана тоже есть осязаемая поверхность, но в любой точке этой поверхности можно провалиться и, провалившись, сгинуть.