Александр Терехов - Каменный мост

– Врет. Не бегал туда, – тихонько сказал Гольцман. – Товарищ Коган, как вел себя Уманский при вылете?

Ответ: Обыкновенно вел, товарищ майор госбезопасности. Жена, Раиса Михайловна, очень нервничала.

Вопрос: А что ей бояться? Три океана перелетела – не боялась, а тут сорок минут в Коста-Рику…

Ответ: Сказала: ах, Костя, вечно таскаешь меня с собой. Когда-нибудь мы угробимся.

Вопрос: А он? Что он ответил?

Ответ: Раечка, и я, и ты, мы потеряли самое дорогое. Но сейчас идет война, погибли и гибнут миллионы людей. И наше, личное горе, мы уже перенесли, а ты: что будет с нами?

Вопрос: Как же вы так запомнили, товарищ сержант? Длинная фраза…

Ответ: Я записал тем же утром.

– Все врет. Ничего не слышал. «Раечка… Костя… Наше личное горе…» Потом придумал. Видно, долго жил и на пенсии придумал, внукам рассказывал, чтобы уважали, – также прошелестел Гольцман. – Про дочь, Нину, не говорили?

Ответ: Вроде нет.

Вопрос: Фамилия Петрова вам знакома? Анастасия Владимировна Петрова.

Ответ: Вроде не припоминаю.

Вопрос: Почему вылет задержали? Почему вылет задержали? Просыпайся, милый!

Ответ: Я сам не видел. Но… Офицеры мексиканские видели… Когда все поднялись на борт и запустили двигатели – все заглушили, из самолета вышел человек, мужчина.

Вопрос: Из состава советской делегации? Кто именно? Сам Уманский?

Ответ: Не Уманский. Кто – они не знают, в лицо знали только Уманского. Мужчина в черном пальто. Побежал в зал ожидания. И его долго не было. А потом вернулся, тоже бегом. И самолет порулил на взлет… Вот что задержало.

Вопрос: Вы уверены, что в самолет вернулся тот же мужчина, что выходил?

Ответ: Я сам ничего не видел, товарищ майор.

– Иди, занимайтесь по плану.

– Товарищ майор госбезопасности…

– Говори.

– Вы пароль не назвали.

– Пароль, товарищ Коган, – Гольцман, по-жабьи не мигая, страшно распухал за столом, – дан вам Инстанцией для осуществления связи при выполнении вами полученных заданий, а мы проводим специальные мероприятия, цели и задачи которых… Вам ясно? Не слышу. Товарищ Миргородский, готовьте Тройницкую и мексиканца из экипажа, что выжил… Как его?

– Пароль, – с отчаянием попросил дипкурьер.

– Младший лейтенант Моралес, – крикнул я Боре, вскочил и хлопнул дипкурьера по тряпичному, кукольному, набитосоломенному плечу, – свободен.

– Пароль!

– Почему никто не идет?! – заорал я, и Боря перекошенно заглянул в наши покои, я ударил курьера в висок, тот повалился со стула, но сразу же приподнялся на четвереньки – молча, даже не вскрикнул, словно началось что-то хорошо известное ему. Я ударил ногою в бок, и еще! морщась от ненависти к себе, в податливую! мясную! сущность… Мельников-Коган повалился, подтягивая колени к голове, по щекам его стекали слезы, правая рука умоляюще всплыла, показывая увядшие, словно перебитые пальцы, но он молчал, истекая лишь сиплым дыханием, – я ударил-двинул еще, не глядя, спеша до первых слов, до сострадания, Гольцман, громыхая ящиками письменного стола, вываливал наружу чужой мусор…

– Веревочку ищете, Александр Наумович? – Боря подпрыгнул с весело-изумленным видом. – А вы ремешок снимите с него. Вы боевики смотрите? В рот носки напхайте. Да хватит его бить, служивый! Уходим!

– Нет! А Тройницкая?!

– Будущая старушка наверху! Мексиканцы и товарищ Тройницкая наверху. Боятся спускаться. Люди, собравшиеся в земле, требуют, чтобы мы поднялись. Хотят поприсутствовать. Видеть и знать. Скорее!

Почти бегом мы бросились к лестнице, к паровозным гудкам, к застекленной духоте: видеть и знать – покажем! Я оглянулся: двое в шляпах остались у зарешеченной двери и как дети тыкали внутрь комнаты пальцем, но не заходили и воровато оглядывались: мы уже далеко? Гольцман не отставал, и не забыл придерживать распахивающийся плащ, и споткнулся на первой же ступеньке; людей словно прибавилось и потемнело, как нахмарило на дождь, я смотрел в сторону лифта – расступятся? Боря сложил руки рупором, вырос на голову и прокричал:

– Товарищи! Мы из Москвы! – и пьяно приобнял высокого в рыжем пиджаке – очкарик так и таскался за нами с блокнотом. – Ты кто, друг?

– Переводчик посольства, Гончаров Павел Львович, – взволнованный лопот, чуть не выронил блокнот.

– Годится, земляк! – расплылся в широченной улыбке Боря. – А есть ли здесь молодцы-гвардейцы из восьмого пехотного батальона? Кто охранял самолет покойника? Да не суетись, Паша, всех не надо, только ближнего!