Александр Терехов - Каменный мост

Ее отец, поляк Витольд Буяновский, талантливый рабочий, эмигрировал в Англию, Зина выросла там и училась в католической школе. Физически развита и чувственна не по годам. Когда она заявила родной матери, что хочет иметь много детей, та устроила ей скандал и отвела на медицинское обследование.

Первый вопрос, который мне задала Зина: что самое ужасное было в твоей жизни? О самом ужасном мы читали только в газетах. Мы научили ее мату, и она стала своим человеком. Миша, конечно, с ходу влюбился в нее и страшно издевался: проведет черту во дворе – не смей переступать! Дрались они жутко.

Папа чурался ее первое время, но потом вместе с мамой начал жалеть: бедная девочка! С такой внешностью рано выскочит замуж! Вечно все к ней пристают! С матерью тяжелые отношения… И Зина начала постоянно торчать у нас, мама предложила ее удочерить и попросила меня пустить в свою комнату.

Отец Зины очень болезненно переживал увод дочери от живых родителей, грозился подать жалобу в партком, но его арестовали и посадили. Мать также попыталась преследовать дочку за отступничество. Сама Зина оставалась равнодушной ко всему происходящему, она вообще была какая-то одноклеточная…

Об отношениях отца и Зины мама догадалась, когда отец, уезжая в санаторий, сказал, что берет Зину с собой. Я радовалась, я ненавидела санаторий. Мама удивлялась, потом возмущалась: почему не с Таней? почему не Мишу? – вот тогда и произошел окончательный разговор у родителей. После мама показала мне листочек бумаги, весь исписанный автографами отца: «М.Литвинов», «М.Литвинов», «М.Литвинов»… Отец так нервничал во время объяснения, что расписывался без конца на листке бумаги, попавшем под руку.

Уже ничего не изменить…

Папа пытался устроить ее жизнь, брал повсюду на встречи, но все напрасно. У нее завязался роман с охранником, и довольно долгий. Максим Максимович, когда узнал, сильно расстроился и поставил на Зине крест, хотел отлепить ее от семьи, его жег стыд – с охранником! – он считал себя опозоренным.

Ее ужасное замужество принесло немало хлопот. Ведь он доносил на нашу семью, да и вообще – какой-то охранник! А Зина стала прямо-таки навязчивой. Когда в Москве не хватало продуктов, у них стол ломился – столько она выклянчивала у отца! Поступила в мединститут, на операциях стояла в браслетах – ужасно некультурная! Когда нужно переезжать – в ультимативной форме требовала машину. И у нее получалось. Как-то я сидела и плакала: не осталось целых чулок! – отец выделял тридцать рублей на месяц. Она увидела мои слезы, пошла и выбила у отца сто рублей! И ей никто не указ: решила рожать в нашей семье и приехала, вытворяла черт-те что!

Ну, ладно, довольно, что ты расскажешь мне о себе? Тот человек, который тебя послал… На которого ты работаешь… Ты его что – любишь?

Гольцман неловко, как по горячему утюгу, ударил по диктофону, и с хрустом полез за кассетой, и застыл, решив не прятать кассету, пока я не отвернусь.

Я макнулся лицом в какую-то жаркую воду и вскочил: пусть поскорее все кончится.

– Мы знаем, как ее зовут: Зинаида Витольдовна Буяновская. Мы знаем, где она училась: медицинский институт… Я ухожу.

– Ни хрена не Витольдовна, – и Миргородский собрался уходить, – если ее удочерили.

Мы двинулись вон из конторы, заглядывая в щели; Чухарев гнулся над протоколами допросов мальчиков: сошел с ума, слепец, не выгонишь домой, как там его жена…

– Как там твоя жена? Да ты сиди, сиди, – важничал Боря. – Вижу – стараешься. Молодец! Но жену не забывай. Работа в разведке ставит под удар прежде всего семью. Как твое направление? Доложи.

– Прорабатываю подходы к Микояну. Изучаю ближнее окружение.

– Грамотно. Молодец, молодец. – Боря вдруг передернулся и содрал кожу с лица, и спросил другим голосом, с отчетливой угрозой: – А зачем?

Чухарев потрогал карандаш, подлокотники, поискал подсказки на моей морде и объяснил, как умел:

– Чтобы путем получения дополнительных данных установить степень причастности его к событиям на Большом Каменном мосту.

– На хрена? – И Борю тяжело качнуло.

Чухарев надулся и встал, вывернул ладони, словно показывая: пусто.

– На хрена? И так ясно, что папа отмазал.

– Вы так думаете, Борис Антонович?

– Мы это докажем, – Боря смотрел на него печально и строго.

– Я… Я просто не предполагал, – Чухарев в смятении покосился на бумаги, вмиг утратившие какой-либо смысл.

– Легко, – Боря слезящимися глазами глядел куда-то в будущие недели, в следующий квартал, в свое место на кладбище, сжимая покрепче правый кулак. Чухарев попятился, даже он почуял, что его ударят. – А что ты будешь делать дальше?