Радек Йон - Memento

— Свидание окончено, — безучастно произнес надзиратель. — Отпустите ее руку.

Михал безвольно опустился на стул, сил ни на что больше не было. Кретин. Да будь я на воле, а ты тут, я бы вагон кайфа раздобыл. А ты? Кости бы тебе переломать!

— Прости, Михал. У меня, правда, ничего нет. Это у того парня, который меня привез, — донеслось откуда-то издалека.

— Ну все. Я сказал, свидание окончено! — вдруг закричал надзиратель. — Прощайтесь!

Вот почему ты с ним? Он тебе кайф дает? А может, еще что-нибудь? Шлюха! Плюнуть бы вам в рожи. Обоим. Убить тебя, гадюку. Проваливай! Да проваливай ты! Михал сидел на стуле с опущенной головой.

— Ну пойдем.

— Что? — не понимал он.

— Пойдем, — повторил надзиратель.

Ева исчезла неизвестно куда. Надзиратель подхватил Михала под руки и потихоньку вывел из комнаты свиданий.

Самое черное рождество в моей жизни. Позади шестьдесят дней тюрьмы и тридцать лагеря. А впереди? Не сосчитать.

— Через год привыкнешь, — утешал вчера на смене плечистый.

Я уже и так привык. Но к чему-то совсем другому. Долг у барыги как гора. Разве могло прийти в голову, что Ева придет пустая? Теперь даже часть отдать нечем. Шлюха.

Кинуться на нары и спать. Проспать все. Как паханы и их шобла. Все, кто умеет жить. Ставят меня в коридор на стрёме, а потом решают, в карты резаться или дрыхнуть. А стручки пока прибираются и перестилают постели.

Тень в дверях. Проверка! Кто-то в форме знаком показывает, что надо молчать. За ним второй.

— Внимание, всем встать! — истошно заорал Михал.

— Это что такое? — взрывается режимщик. — Вам ведь сделали знак молчать.

— Я не понял, — Михал изо всех сил корчит самую глупую физиономию, на какую способен. — Соблюдаю требования режима!

Вертухаи зеленеют от злобы.

— Молодец! — хлопает Михала по плечу выбитый зуб, когда те уходят.

— Парень, ты, говорят, наркоман, так растолкуй, что вот это такое?

Боже мой!

Полная горсть таблеток. У того белобрысого кретина. Снять бы у него штук восемь!

— Может, поделитесь?

— Ага, и стручок туда же? Ну, наглость! А как это действует?

— А если я научу, как в дело пустить?

— И так скажешь. И быстро, понял?

Столько колес — голова кругом. Рассыпать по полу? Заныкать парочку-другую, пока собираешь? Только ведь эта скотина мне все мозги вышибет!

Ну, ладно, ладно, чтоб тебе уторчаться, фрайер.

— Тут маловато. Ну, самое большее несколько часов в глюках. А если еще добавите, тогда заберет круто.

Прикрыть тылы. Чтоб не трепали, будто я не предупреждал.

— Ну, мужички, наш-то стручок и вправду спец, — шумит на следующий день в столовой белобрысый. — Точно расписал, как все будет. Сразу видать доку.

Дурачье убогое, злился про себя Михал. Я всего-то и сказал: чем больше примешь, тем сильнее заберет.

— Сегодня пусть чистит сортиры другой стручок. Нашего надо поберечь.

Ну и что хорошего? Завтра, как выдадут карманные деньги, барыга пошлет своих шавок вывернуть мне карманы в счет долга. Целый месяц потом даже сигарету в лавке не купишь. А расплатиться все равно не хватит.

Зловещая ухмылка барыги преследует даже во сне: «Не рассчитаешься до конца января, отделают так, что не очухаешься. Где взять — твое дело. Со мной ведь тоже не будут цацкаться».

Только где же мне взять?

Снова все пошло наперекосяк.

— Что же ты с нами сделал, Михал?

Мама сидит на краешке стула, стараясь не глядеть по сторонам. Тоже не хочет замечать решетку и надзирателя? Угодить в тюрьму. Для нашего образцово-показательного семейства — дело неслыханное. Да к тому же из колонии общего режима попасть в строгий.

Сделал с вами? Нет, в основном с собой.

— Я не хотел, мам. Это как-то вдруг… Само собой… Как те американские горки, помнишь, на ярмарке, в Матеев день? Площадка, а под ней дорога почти отвесно вниз. И вдруг нельзя остановиться.

— Ты постарайся, сынок, чтобы такого больше не было, ладно?

— Да я и сам понимаю.

— Теперь-то ты, наверное, выдержишь без наркотиков. Ведь ты же не хочешь опять… — Короткий взгляд вокруг, и снова глаза в пол.

Если б ты только знала, мама…

— Само собой, кто же захочет, — сказал Михал, ощущая себя где-то посредине американской горки. Кажется, что все вокруг смазано скоростью спуска.

— А как отец? — спросил он.

— Уж как-нибудь уговорю его помириться с тобой до твоего возвращения.

Значит, сейчас, похоже, он меня и видеть не хочет. Можно подумать, я сильно соскучился по его вечным придиркам.