Питер Хёг - Тишина

Это его глубоко поразило. И не потому, что возраст сжирает человеческий слух, — возраст сжирает все, вспомнить хотя бы Бетховена. А потому, что человек может обладать таким своенравием, что ему ничего не стоит поднять всю классическую музыку на полтона выше, чтобы приспособить к своей собственной системе.

По-прежнему на четвереньках он обогнул угол здания. Открыл маленькую дверцу с южной стороны. Поднялся на ноги, хотел было побежать, но не смог. Согнувшись, он с трудом обошел конюшню и крытый манеж. В конюшне его услышала только Роселил. Он похлопал лошадь, успокаивая ее, на шерсти остались следы крови. Он порылся в сене — скрипка и бумаги исчезли.

Он перебрался на другую сторону двора, скрываясь в тени стены, повернул ручку двери, ведущей в контору. Дверь оказалось открыта.

Помещение выглядело как и прежде, но резонировало оно сильнее, чем обычно. Он порылся на полке под письменным столом — трехногий штатив исчез, а с ним и бунзеновская горелка, и дубинка.

Полки выглядели как всегда, в полумраке он отыскал в стоящих по алфавиту скоросшивателях папку с буквой К, вытащил ее и открыл: она была пуста.

Он поставил ее назад, взялся за ручку двери, ведущей в жилые помещения, она была не заперта, он вошел — внутри было слишком тихо.

Открыв дверцу холодильника, он обнаружил, что тот выключен. Открыл морозильник — он оказался размороженным.

Каспер вернулся в офис. Сел на стул. Поднял телефонную трубку. Телефон еще не был отключен.

Он набрал номер Сони, она тут же взяла трубку. Он приподнял тюрбан из полотенец и салфеток, намотанный на голове. Ему было слышно, что она лежит в постели. Голос становится более низким, когда антигравитационные мышцы не давят на легкие и не уменьшают объем звучания. Рядом с ней был мужчина, Каспер слышал его дыхание.

— То место, — спросил он, — у Даффи, как ты нашла его для меня?

— Появилось предложение. Насколько я помню. Рекламный листок. Вложенный в скандинавское издание «Cirkus Zeitung».

— Вы получаете до тридцати предложений в день. Ты даже не смотришь их. Почему же ты тогда обратила внимание именно на это?

Она ответила не сразу.

— Оно было адресовано мне, — объяснила она, — цена была невысокая. Наверное, мне следовало бы дивиться этим двум обстоятельствам.

Он подождал, пытаясь собраться с силами.

— Я сделала что-то не так? Навредила тебе?

— Ангел-хранитель, — произнес он, — может делать только добро.

— С тобой кто-нибудь есть? Ты не должен оставаться один.

— Я в компании, — сказал он, — настройщика роялей Всевышней. Меня настраивают на полтона ниже.

И положил трубку.

Он осторожно приблизился к вагончику, постоял, прислушиваясь. Ничего не было слышно. Нащупав маленький кусочек картона, лежавший там, где он его оставил, он вошел внутрь.

Он не решался зажечь свет. На минуту присел в кресло. Ночной свет с площади струился сквозь окна.

У него вполне мог бы быть дворец — как у Грока в Онелии. У него мог бы быть огромный дом в окрестностях Парижа, как у Ривеля. Он мог бы стать владельцем пентхауза в восемьсот квадратных метров над Конгенс Нюторв, как у Олега Попова в Москве — окнами на МХАТ, старый чеховский театр. Вместо этого у него в течение двадцати лет был только этот вагончик. Восемнадцать квадратных метров плюс тамбур, минус то, что занимали шкаф с реквизитом, шкаф с костюмами, пианино и полки.

Он взглянул на ноты. Маленькую печь. Раковину. Электрический чайник. Дрова. Электрическую плитку. Холодильник — маленький, из нержавеющей стали, абсорбционный, без компрессора. Он никогда не мог выносить звука компрессоров. Он взглянул на комод. На пианино «Fazioli». На диван.

В ту зиму, когда они познакомились, бывало, что Стине ждала его, когда он возвращался после представления. Это случалось — но не всегда. И никогда это не планировалось заранее. Договориться с ней было трудно или вовсе невозможно. Свой рабочий график или расписание дежурств она знала на полтора года вперед. Насчет вечернего свидания она не могла определиться и во второй половине дня. Он так и не смог понять этого.

Возвращался он в полночь. Повсюду лежал снег. На снегу — ее следы к вагончику.

Он должен был уехать за границу, но так и не уехал. Та зима изменила его отношение к временам года. Прежде ему хотелось, чтобы Данию закрывали и эвакуировали на пять месяцев в году — с ноября по март. В течение десяти лет он не заключал зимних контрактов севернее Канна. Ее следы на снегу изменили все. Более уже не было важно, какое сейчас время года.