Аркаиц Кано - Джаз в Аляске

Собор казался пустым. В левом кармане плаща у Боба лежала бутылка виски «Кастро скотч», а правой рукой он с трудом удерживал упакованный в оберточную бумагу радиоаппарат. Как только Боб Иереги вступил в храм, он оказался лицом к лицу с деревянной статуей, которая показалась ему Иисусом. Но это было невозможно. Здесь Богу находиться не полагалось. Слишком уж скромное размещение, никто не поставит Бога в этом углу. Скорее всего, речь шла о каком-нибудь бородатом святом, просто похожем на Спасителя, – в религии Боб никогда не отличался особыми познаниями. Святой держал в ладонях серебряную чашу. Боб приподнялся на цыпочки и убедился, что, как он и предполагал, чаша пуста. Секунду поколебавшись, Боб достал из левого кармана плаща бутылку «Кастро скотч» и вытащил пробку. В храме прозвучал емкий, характерный звук. Потом Боб по-товарищески опустил руку на плечо статуи и плеснул в чашу немного виски. Немного собаки, сидящей в бутылке. Теперь Бобу казалось, что этот бог – или кто-то там еще – смотрит на него с радостью.

Совершив доброе деяние этого дня, – напоите жаждущего! – Боб поднял с иола свой сверток и пересек центральный неф. Он сразу отыскал дверцу, за которой начинался подъем наверх. Дверца была незаперта. Боб Иереги поплелся по крутой спиральной лестнице, сопровождаемый постоянным звяканьем – это бутылка в кармане его плаща стукалась о каменные стены. Наконец Боб, тяжело дыша, выбрался на крышу и расположился между двух гигантских колоколов: если смотреть снизу, эти сооружения похожи на глаза филина. С крыши собора открывался замечательный вид на устье реки, а еще на разводной мост – в данный момент поднятый – и на ряды грузовиков и легковушек, дожидавшихся, когда можно будет ехать дальше, – этого Боб не видел, но без труда додумал, – а внутри машин люди включали радио и закуривали, чтобы убить время, чтобы открыть и закрыть скобки, а солнце тем временем садилось, и окрестности погружались в дымку. Бобу вдруг пришло в голову, что белый теплоходик, проходивший сейчас под разводным мостом, в прошлой жизни был сигаретой «Голуаз», слишком раздутой сигаретой-цеппелином. Но ведь это невозможно. Он снова начинал сбиваться, перекручивать реальность. Боб попытался отделаться от этих размышлений, хорошенько затянувшись, вбирая в себя вместе с дымом и правду, и вымысел. А еще поправил шляпу на голове.

Без пяти восемь. Ему следовало поторопиться. Было бы крайне неприятно выслушивать здесь громовые раскаты колоколов. Колокола – это закрытые глаза филина. Ragtime bells. Ему не хотелось оставаться на крыше, когда филин проснется. Вот уж нет. Для начала Боб вытащил из левого кармана плаща бутылку с виски – виски всегда на левой стороне, как анархисты, – и одним глотком покончил со всем, что там оставалось. Затем снова закупорил горлышко – говорят, что, если разобьешь бутылку без пробки, жди несчастья, – и отправил склянку в свободный полет. Собор был очень даже высокий. Боб не расслышал звона осколков на мостовой, но без труда себе представил; паром под разводным мостом, ряды легковушек и грузовиков, водители, которые зажигают сигареты и включают радио, чтобы убить время.

До восьми оставалось всего две минуты. Ветер наверху набирал силу. Раздался сухой щелчок – это Боб поднял воротник своего плаща. Потом развязал бечевку на свертке и начал разворачивать засаленную бумагу. На шкале аппарата рядом с цифрами радиочастот были проставлены названия соответствующих станций: «Радио Москва», «Нанси-1», «Прага», «Минск», «Рим-2», «Би-би-си-1», «Би-би-си-2»… Боб взял приемник в руки – чтобы у тебя сохранилось о нас воспоминание, – встал и пристально на него посмотрел, точно разглядывал фотографию молоденькой подружки или коробку из-под датского печенья, наполненную письмами, посланными той же особой: эта штука весила изрядно. Точно так же, как коробка из-под датского печенья, свободная от печенья и наполненная письмами. Боб подошел поближе к краю. Выдержав небольшую паузу, сбросил ящик с этой верхотуры. Почти без размаха, только чтобы радио при падении не врезалось в фасад собора.

Приемник приземлился рядом с осколками бутылки и развалился на тысячу частей. Из внутренностей радиоаппарата вместе с пружинками и проводками без всякого порядка выбирались пчелки – их, должно быть, напугал колокольный трезвон, возвещавший о наступлении восьми часов; наконец-то обретя свободу, пчелы разлетались в разные стороны.