Юрий Козлов - Реформатор

«Это неплохое состояние, — встрял в разговор Никита, — только вот на крышу с ним опасно»…

«А если, — внимательно посмотрел на него президент, наслаждение как раз и связано с тем, чтобы отправить его на крышу?»

«Кого его?» — уточнил Никита.

«Народ, — ответил Ремир, — весь мир, Бога, все».

«Так не бывает, — подумав, сказал Никита, — они все на крыше не поместятся. Такой просторный сумасшедший дом еще не построен».

«Ты не поверишь, — усмехнулся Ремир, — но он построен. Давно построен, и все мы под его сенью. А над тем, который построен, построен еще один, более вместительный, и так бесконечно. Эти дома вставляются один в другой, как матрешки».

«Как же тогда из них выбраться?» — спросил Никита.

«Есть три пути, — ответил президент, — бесконечно уменьшаться в размере до уже неделимой — не уменьшаемой — матрешки, то есть превратиться в пыль, в ничто. Или бесконечно увеличиваться до, так сказать, сверхмаксимальной, еще — пока, на данный момент — не увеличиваемой, то есть превратиться в Бога, во все. А можно попытаться пробиться сквозь них, просверлиться, как червь сквозь ствол, но на это, как правило, человеческой жизни не хватает».

«Долгий процесс?» — предположил Никита.

«Напротив, — усмехнулся президент, — предельно краткий. Человек еще только подумал, а его — раз! — и нет».

«Или взорвать эту поганую систему к чертовой матери», — сказал Никита.

«Слушай, да твоего брата пора расстреливать!», — весело рассмеялся Ремир, но Савва даже не улыбнулся, как если бы считал, что Никиту и впрямь пора расстреливать.

Никита подумал, что служение Саввы Ремиру иррационально. Так могла служить льву газель, приводя к его столу других (из своего же стада) газелей, готовая сама быть сожранной в любое мгновение.

По мнению Саввы, время homo sapiens истекало, наставало время какого-то нового — очередного, или внеочередного? — человека, время божественного творчества по изменению всего и вся.

Внутри этого большого (божественного) творчества, полагал Савва, вполне было уместно малое (человеческое) творчество по реорганизации жизни в одной отдельно взятой стране.

Чем и должен был заняться президент.

То, что тянуло мир, как утопленника, привязанной к ногам гирей (смыслом?) вниз, на дно, по мнению Саввы, могло, как воздушный пузырь, вознести Россию вверх. Хотя Никита не вполне понимал природу этого противохода. Каким образом то, что тянуло весь мир вниз, могло вознести Россию вверх?

Что-то тут было не так.

Образ всплывающего утопленника преследовал Никиту.

…Савва окончательно сформулировал все это президенту на Пасху, когда они в почтительном окружении правительствующих лиц стояли в золотом храме на торжественном богослужении посреди горевших свечей, светящихся темным золотом икон, колышащегося, как невидимая волна, аромата воска и ладана. Тогда еще православие считалось государственной религией России, но уже как бы уходило в щель между мирами — прежним и новым — куда в ту пору уходили многие истины и понятия, не говоря об отдельных людях.

Все, что называется, кожей ощущали эту свистящую вакуумную щель, но боялись дать ей определение, как боится человек назвать смерть смертью, когда она за ним приходит.

«Ты полагаешь, — спросил у Саввы Ремир, размашисто, так что тени свечных огоньков заметались по золоту и киновари иконостасов, перекрестившись, — что для принятия подобных решений достаточно одной лишь воли?»

«Почему нет?» — спросил Савва.

«Ты ошибаешься, — ответил президент, — такие решения принимаются исключительно посредством консенсуса».

Слово «консенсус» было в России с некоторых пор бранным, поэтому Савва с недоумением посмотрел на президента:

«Какого консенсуса?»

«Консенсуса игроков, — спокойно ответил президент и после паузы продолжил: — Что есть консенсус игроков? Согласие выигравших и проигравших. В чем оно заключается? В том, что проигравшие платят, а выигравшие спокойно уходят с выигрышем».

«Куда уходят?» — спросил Савва.

«Зришь в корень, — усмехнулся Ремир. — Лучше всего, конечно, никуда и без выигрыша. Впрочем, сам скоро увидишь, точнее сыграешь».

«Что увижу? — Савва смотрел на президента, как на великого, но сумасшедшего человека. — Во что сыграю?».

«В игру, — серьезно ответил Ремир, — у которой, как у революции есть начало и нет конца».

У всех в храме свечи горели ровно и оставались прямыми, только в руке у Саввы свеча загибалась в круг, как известная змея, кусающая собственный хвост.