Юрий Козлов - Реформатор

«Равно как и капитал, собственность, социальную справедливость и государственное устройство, — добавил Никита. — Причем так, чтобы ловцу, корректировщику отвалилось по полной».

«Разве можно обвинять занятую приготовлением обеда кухарку в том, что она возьмет да съест приглянувшийся кусочек?» — рассмеялся, нисколько не обидевшись, Савва.

Никита хотел возразить, что маятник незачем ловить, потому что уловление, корректировка маятника предполагает нарушение его естественного движения. И, стало быть, это не управление историей, а ее торможение, перевод (сугубо временный и крайне для большинства людей болезненный) на рельсы, ведущие в никуда. Но ведь, спохватился Никита, и Иисус в свое время скорректировал движение маятника. Получается, что корректировка может быть как правильной, в смысле единственно возможной, так и ложной, когда из всех зол выбирается худшее, или все (почему зло не имеет множественного числа?) сразу?

Кто он был, этот Буридан, с раздражением подумал Никита, куда он ездил на этом осле?

Беда в том, вознамерился заявить брату наконец-то собравшийся с мыслями (давший пинка ослу) Никита, что ты решил не пострадать за людей, а подкормиться от нарушения движения маятника, но ты не представляешь, что кормление в привычном понимании этого слова — деньги, власть, влияние, доставляемые ими радости и т. д. — в реальности смещенного маятника превращается во что-то иное, не адекватное тому, чем оно было прежде.

Но не успел, потому что патриарх во главе крестного хода двинулся к выходу.

Ремир следом.

А за ними, сбивая друг друга с ног, в воздушном коконе пота, дорогих одеколонов, легкого перегара, в пиликанье мобильников, полуматерном (в рации) рыке устремились охранники, помощники, референты, советники и прочая окружающая власть челядь.

«Никто не знает где истина, — бросил Никите на бегу Савва, — но истина знает, где каждый из нас».

Это точно, подумал Никита, которому некуда было спешить, и мы с тобой не там, где надо.

…В этот самый момент как будто тяжелый вздох раздался над озером. Леска, мгновение назад натянутая в сумерках как струна, обвисла, заскользила по воде, как по маслу. Сразу стало темно, как если бы сиреневые сумерки (вместе с Мисаилом) держались на этой самой леске, а как только она порвалась, с неба на землю, как из опрокинутой чернильницы хлынул поток чернил.

Над прудом мгновенно сгустилась тишина, точнее антитишина, какая (как утверждают немногие там побывавшие) имеет место в центре раскручивающегося спиралью смерча, в «оке тайфуна». Эти немногие также утверждают, что оказавшись внутри смерчево-тайфунной тишины (антитишины) они осознали, что такое смерть, точнее одно из ее измерений, а именно — смерть как антижизнь.

Мобильник за поясом у Саввы начал переливаться, мерцать словно был из жемчуга (как пасхальный крест у патриарха), потом издал кроткую птичью, но вместе с тем и требовательную автоматную трель. Савва попытался выхватить свободной от (уже бесполезного) спиннинга рукой трубку, но она как налим выскользнула, упала в воду, тихо поплыла, продолжая мелодично звенеть и светиться, уже не как налим, а как жемчужная рыбка-крестоносец, как крохотный, благовестящий малиновым звоном, фрагмент града Китежа.

Савва бросился в воду, но в тот самый момент, когда он почти ухватил тонущую трубку, нахмуренная темная башка восстала из воды, как гора, губастая складчатая пасть-чемодан с усом-ремнем разверзлась, сомкнулась, поглотила мобильник, ушла, точнее ввинтилась огромным шурупом в воду, пустив по поверхности пруда тревожную волну.

Круги на воде разглаживались крайне неохотно.

Из недр пруда, затихая, доносилось едва слышная трель-очередь.

«Знаешь, кто, единственный, мне звонит по этому телефону? — шепотом поинтересовался Савва. — Соединение осуществляется через военный спутник. Сейчас ему достаточно всего лишь нажать кнопку, чтобы с точностью до миллиметра определить мое местонахождение. То есть он уже знает, что я на пруду и что я… не ответил на звонок».

Савва с ужасом смотрел на круги.

Он ненавидел мобильные телефоны, называл их «злыми игрушками».

… «Я однажды отдыхал с девушкой в загородном отеле, сидел с ней в джакузи, — рассказал он Никите, — и в этот самый момент мне позвонил один малознакомый человек, которого уже год с лишним, как потом выяснилось, держали в земляной яме где-то в Ингушетии. Он сказал, что звонит мне от отчаянья, что он в безвыходном положении, что в данный момент я единственный, кому ему удалось дозвониться. Он понимает, что все это безнадежно, но у него нет выхода, похитители дали на все про все пять минут, а в Москве сейчас глубокая ночь, одним словом, если я не дам гарантий, что завтра к десяти утра на такой-то счет будет переведен миллион долларов, ему прямо сейчас отрежут яйца. Пока я думал, а не разыгрывают ли меня, вспоминал, кто он такой, с кем связан, кто за ним стоит, откуда он знает мой номер и так далее, они… действительно стали резать ему яйца. Этот крик я никогда не забуду. То есть я сидел с девушкой в джакузи, пил шампанское, официант волок нам шашлык из осетрины, черную икру, мороженое, а ему там… на другом конце связи… в земляной яме… отрезали яйца. А потом, — буднично завершил Савва, — перерезали горло»…