Юрий Козлов - Реформатор

«В железо!» — Ремир вдруг каратистским ножным ударом выбил из печи запекшийся струп, как гнилой зуб, отпрыгнул в сторону, а другим еще более лихим — с разворотом — кулаком устремил растопырившего руки хозяина навстречу вырвавшейся из печи огненной стальной струе. Причем, настолько хитрым был удар, что выглядело все так, как если бы хозяин сам, потеряв равновесие, шагнул в металл. Все в ужасе отпрянули, и только странная фигура с растопыренными руками, как распятая на огненном кресте, некоторое время встречала (как плотина) грудью сталь, но вскоре стальная струя пробила грудь-плотину и полилась дальше сквозь (бывшего) человека, как сквозь игольное ушко, точнее рамку, а вскоре и сам человек — в пальто, в ботинках, в костюме с непустым, вероятно, бумажником во внутреннем кармане, в золотых швейцарских часах «Raymond W eil», в белоснежной рубашке и галстуке с черной жемчужиной сначала опустился на колени, а потом и вовсе растворился в огненной реке, как будто и не было никакого человека.

«Отныне так будет с каждым, кто идет против народа и президента. Объявляю завод собственностью трудового народа!» — решительно развернувшись на каблуках, так что полы кожаного плаща раскрылись за ним, как крылья летучей мыши (Batman), Ремир, не оглядываясь, пошел к выходу.

Так слову был возвращен его, слова, непосредственный (первозданный, единый, неделимый и т. д.) смысл.

Так был изменен рельеф реальности.

Так Ремир превратился в президента, слово которого отныне ценилось выше золота, примерно так, как ценится огненная сталь, которую можно встретить собственной грудью.

…Вообще же главным (внешне-внутренним) врагом России Савва полагал такую неосязаемую вещь, как изначальное отсутствие надежды на лучшее. Она исключалась для России не только на, так сказать, мистическом (когда народ понимает и спивается) уровне, но и с точки зрения строгого научного анализа.

Никаких шансов на вхождение в «золотой миллиард» Россия (как страна, общество) не имела, хотя бы уже потому, что деньги от продажи природных ресурсов (как до, так и после вмешательства Верховного Тролля) доставались немногим людям, в то время как народ пребывал в neverending нищете. В «золотой» же «миллиард», как известно, входили народы не просто научившиеся отстаивать свои права, но еще и лишающие этих самых прав другие народы, жирующие за их счет.

Не могла Россия и совершить научно-технический прорыв к новым технологическим горизонтам в силу того, что большинство талантливых ученых давным-давно уехали из страны.

России, как стране и обществу, таким образом, было предназначено вырождаться, откатываться с некогда заселенных территорий, терпеть ужасающую социальную несправедливость, замерзать без тепла и света, пянствовать и подыхать.

Какая уж тут надежда?

Существование без надежды представало тем самым рельефом рельности, той самой психологическо-исторической данностью, которые, по мнению Саввы, следовало во что бы то ни стало изменить, «зачистить» бульдозером. Окаменевший за пятнадцать лет рельеф «консервировал» ситуацию, когда любые начинания нации (в России, правда, таковых не наблюдалось) становились изначально непродуктивными, обреченными на неудачу.

Как было это изменить, переиначить?

Ведь и в масштабах мирового, так сказать, сообщества, христианской цивилизации дела обстояли далеко не лучшим образом.

Налицо была очевидная исчерпанность ресурсов планеты, невозможность (в особенности после ультиматума Верховного Тролля) и далее поддерживать уровень благосостояния пресловутого «золотого миллиарда». Точнее, теоретически его можно было поддерживать, но только за счет сокращения численности представителей остального человечества. А численность их было сокращать не так-то выгодно, во-первых, потому, что они и так ускоренно вымирали, во-вторых же — трудились за гроши на самых вредных производствах, выведенных за границы проживания «золотого миллиарда».

Да и сам миллиард серьезнейшим образом видоизменился.

Столицей (тогда еще) объединенной Европы считался город Амстердам, семьдесят процентов жителей которого являлись одинокими людьми, удовлетворявшими свои сексуальные потребности самыми неожиданными способами.

Последний раз Никита Иванович был в Амстердаме в самый разгар Великой Антиглобалистской революции, лет десять назад. Он не запомнил ничего, кроме кошмарного количества велосипедов (многие из них годами ржавели, прикрепленные гибкими замками, скажем, к уличным фонарям или решеткам набережных), пунктов мгновенной эвтаназии на каждом углу, «птичьих» и «рыбных» публичных домов, где любой желающий мог (несмотря на протесты партии защиты животных) совокупиться, допустим, со страусом, вороной, треской или тунцом, цветных холмов мусора и брито- крашеноголовых вне- (над)расовых людей, истощенных всеми мыслимыми и немыслимыми наркотиками (и пороками), у которых (таковы были амстердамские законы) никто не смел спросить документы, даже если один из них прямо на глазах у полицейского убивал другого. Как можно было доказать, что убийство совершается не из гуманных побуждений, что у убиваемого элементарно не хватило сил добежать до ближайшего пункта эвтаназии и он обратился за помощью к первому встречному?