Александра Маринина - Дорога

В феврале 1984 года умер Юрий Владимирович Андропов, и снова началась череда кадровых перемещений. На этот раз генерал-лейтенант Головин был вынужден подать в отставку. Теперь он сидел дома и занимался в основном тем, что контролировал жизнь дочери и ее семьи, и Любе становилось с каждым днем все труднее скрывать от отца правду и о Родиславе, и о Николаше. Но если Родислав понимал трудности жены и, более того, считал эти трудности их общими проблемами, которые и решать надо сообща, то с сыном договориться было невозможно. Убедившись в течение первого года обучения, что вполне можно учиться, не прилагая бог весть каких усилий, на втором курсе он, что называется, пошел вразнос, постепенно перестал посещать лекции, на которых контроль за посещаемостью стал менее жестким, на семинары ходил через раз и надеялся, что недели усиленной подготовки перед сессией вполне достаточно, чтобы кое-как проскочить зачеты и экзамены. Однако после зимней сессии у него остался «хвост» по диамату. Люба расстроилась, Родислав сердился и ругался, Николай же воспринял «неуд» вполне спокойно и обещал пересдать экзамен до начала второго семестра. Домой он являлся поздно, иногда не являлся вовсе, но справедливости ради надо сказать, что о намерении остаться ночевать «у друзей» он все-таки предупреждал, не вынуждая родителей звонить и искать его в больницах и моргах. Люба периодически просила:

– Коля, будь дома вечером, дед позвонит, ты с ним поговоришь, потом можешь идти куда угодно.

– Мать, ты что, не понимаешь, что это смешно? – спрашивал сын. – Как ты себе это представляешь? Я скажу своей девушке: ты пока погуляй на улице, я схожу домой, дождусь звонка дедушки, а потом выйду к тебе. Здорово, да?

– Но хотя бы позвони ему сам, поговори со стариком и скажи, что ты идешь в театр, или на концерт, или на день рождения, – уговаривала Люба. – Он звонит около одиннадцати и всегда спрашивает, все ли дома. Я говорю, что все, и каждый раз боюсь, что он попросит позвать тебя к телефону. А он просит. И мне приходится врать, что ты или уже спишь, или пошел принимать душ, или вышел на пять минут на улицу отдать товарищу конспект. Коля, я устала от бесконечного вранья.

– Ну, так скажи деду правду! Я не младенец, мне скоро девятнадцать исполнится, я вполне могу себе позволить прийти домой за полночь. Что в этом такого? У меня друзья, у меня девушки…

– У тебя карты, – с упреком говорила Люба. – И водка. И сомнительные друзья. Ладно, ты нас с отцом не жалеешь, но пожалей хотя бы деда, у него давление высокое, ему нельзя волноваться. И потом, пока ты учишься в институте, ты валяешь дурака, а что будет дальше? Ты получишь диплом, выйдешь на работу, и что ты будешь делать, не обладая даже минимумом знаний? Ты не сможешь жить только картами, этот фокус у тебя проходит, пока ты не работаешь, а потом что? Тебя посадят? Или как ты себе представляешь свое будущее?

– Будущее, мамуля, туманно и непредсказуемо, – отшучивался Коля. – Зачем сейчас о нем думать? Сейчас надо жить и получать удовольствие от самого процесса жизни.

Люба понимала, что до сына ей не достучаться, она оставила попытки оказать на него воспитательное воздействие и молилась только об одном: чтобы остался жив. Чтобы не отчислили из института, не забрали в армию и не отправили на войну. И чтобы не убили за карточные долги.

Встречаться с Лизой Родиславу становилось все труднее, нужно было успеть съездить к ней после работы и вернуться до звонка тестя, отсутствие дома после десяти вечера было бы наверняка не понято. Николай Дмитриевич любил обстоятельно побеседовать с зятем о политической обстановке в стране, обсудить постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, а самое главное – узнать, как дела в родном министерстве, кого куда назначили, кого сняли, какие издали приказы и кто что сказал. Однажды Родислав не успел прийти вовремя, и Любе пришлось соврать, что муж задержался на службе, и выслушать длинную нравоучительную речь отца о том, что если человек не умеет выполнять свою работу в рабочее время, то это характеризует его не лучшим образом, и надо уметь строить свою деятельность так, чтобы уделять достаточно времени семье, а если мужчина не торопится домой после работы, то в этом виновата только жена, а никак не работа, и так далее. Николай Дмитриевич словно напрочь забыл о том, как дневал и ночевал в своем служебном кабинете и работал без выходных. Более того, он пообещал непременно позвонить начальнику Родислава и сделать ему по старой дружбе выговор за то, что тот «нагружает Родьку работой и не пускает домой, к жене и детям». Люба боялась, что отец в один прекрасный день свою угрозу осуществит и тогда правда о служебной загруженности подполковника Романова неизбежно выплывет наружу.