Александра Маринина - Дорога

– Лелечка, – в комнату заглянула мама, – иди ужинать.

Леля нехотя закрыла книгу и пошла в комнату, которая раньше, давным-давно, называлась гостиной, а с тех пор, как там стали спать мама с папой, превратилась просто в «большую».

– Это ж подумать, какое несчастье! – причитала Татьяна Федоровна, уплетая рыбу с жареной картошкой. – Ну как это так может быть, чтобы пассажирский теплоход врезался в опоры моста? Нет, тут что-то не так, тут что-то другое было.

– Что – другое, Татьяна Федоровна? Вы что имеете в виду? – спрашивал папа.

– Там как-то по-другому дело было, вот попомни мое слово. Неспроста это.

– Что – неспроста?

– А то, что нам не говорят, сколько человек погибло. Ведь такого не может быть, чтобы теплоход в мост врезался, а никто не погиб. Не может! Значит, если никто не погиб, то там что-то другое было, а не столкновение с мостом. А если все-таки теплоход в опору врезался, тогда пусть скажут, сколько народу погибло. Дурят нас, ой дурят! Все от нас скрывают, ничего не говорят. Это все специально делают.

– Кто делает, Татьяна Федоровна?

Леля видела, что отец давится от смеха и с большим трудом сдерживается, чтобы не прыснуть. Ей тоже стало смешно. Какая все-таки глупая старуха эта Ларискина бабушка, даже папа над ней смеется.

– Масоны, – низким басом проговорил Николаша, дурачась. – Верно, Татьяна Федоровна? Это все происки масонов и сионистов. И вообще, это мировой заговор.

Кемарская с вызовом вздернула голову.

– А и масоны! А что вы думаете? Наверняка на том теплоходе какие-нибудь известные люди плыли, вот их и решили извести. Я вам уже который раз говорю про это, а вы меня и слушать не хотите. Артистов изводят, убивают, а нам говорят, что они своей смертью померли. Вот в прошлом году артист Солоницын умер, тоже не случайно, он молодой совсем был. Про Брежнева я уж вообще молчу, тоже темная история.

– Татьяна Федоровна, Брежнев был глубоко больным человеком, он болел уже очень давно, – сказала мама.

– Может, и давно, – упорствовала Кемарская, – а только ясно, что те, кто замыслил его извести, хотели народу праздник испортить, хотели, чтобы он умер на Седьмое ноября, да только не вышло у них что-то, и он еще до десятого числа пожил. Вот докажите мне, что это не так! Докажите!

– Ничего, они и так праздник испортили, – ехидно сказал Коля, – вся страна хотела на День милиции концерт по телевизору смотреть, а его отменили.

Леле стало скучно. Она поняла, что почитать дома ей не дадут, беседа была оживленной, и в ее комнате все слышно, да еще телевизор орет, папа не разрешает звук убавлять, он за футбольным матчем следит. Девочка посмотрела в окно: еще совсем светло, может быть, удастся отпроситься на улицу. Она встала из-за стола и подошла к матери.

– Мам, можно, я на улицу пойду?

Мама взглянула на часы.

– Уже восемь. Не поздно? Разве из твоих девочек кто-нибудь сейчас гуляет?

– Да еще совсем светло! Наверняка кто-нибудь гуляет. А если нет – я книжку возьму, посижу во дворе, почитаю.

– А как же Лариса? Ты ее оставишь одну?

– Ну ма-ам!

– Хорошо, – разрешила мама, – иди.

Леля забежала к себе, схватила книжку и выскочила из квартиры. Как ей надоели эти соседи и эти нудные разговоры за ужином! Когда нет Лариски и ее противной бабки, они ужинают на кухне, там уютно, там Леле очень нравится, на кухне она чувствует себя легко и свободно, а здесь, в «большой» комнате, где спят родители, ей кажется, что она в гостях. В неполные одиннадцать лет Леля Романова вполне осознавала, что и она, и ее брат чувствуют себя хозяевами в своих комнатах, где они всегда могут уединиться и делать, что захотят, а мама и папа своей комнаты не имеют и вынуждены терпеть всех, кому вздумается прийти в гости, смотреть телевизор или просто болтать. Они не могут лечь спать, когда им хочется, не могут заниматься тем, чем хотят, и если мама может хотя бы иногда укрыться на кухне, то папе вообще деваться некуда. Она жалела родителей и не любила находиться в «большой» комнате, чувствуя себя там незваной гостьей. А кухня – она принадлежит всем, и в ней каждому найдется место, и никто никому не мешает и ничьих интересов не ущемляет.

Во дворе дома не оказалось ни одной Лелиной подружки, все они разъехались, кто на дачу, кто в пионерский лагерь, кто с родителями на море. Она села на скамейку и открыла книжку, но читать так и не начала: во дворе гулял Вадик из тридцать второй квартиры, которая располагалась на первом этаже в их подъезде. Вадик гулял с собакой, крупной овчаркой по имени Рада, прекрасно выдрессированной, хорошо воспитанной и очень послушной. Собака казалась Леле поистине громадной, и она искренне восхищалась мальчиком, который так легко с ней управляется. И вообще, это был самый лучший мальчик на свете, самый красивый, с густыми светлыми волосами, серо-голубыми глазами и тонким лицом. И он был очень добрым, в этом Леля была почему-то совершенно уверена. Не может у злого мальчишки быть такая послушная и умная собака. Она не могла бы объяснить, какая связь между этими двумя вещами – характером хозяина и характером собаки, но была абсолютно убеждена, что такая связь существует.