Мария Галина - Малая Глуша

– Шевелись, мать твою! – орал Романюк, не трогаясь с места.

– Ой, ноги жжет! – Розка вырывалась, шатаясь на своих каблучищах. – Пусти. Пусти! Мне надо с ним бежать!

Вася коротко ударил ее под ложечку, чувствуя, как поддается под пальцами нежный детский жирок и мягкие косточки. Она задохнулась и замолчала. Он вскинул ее на плечо и потащил, она слабо била его кулачками по спине, проклятая сумка раскачивалась, мешая видеть, а еще он чувствовал страшный жар. Жар поднимался от ступней и заливал все тело, и это почему-то было хорошо и правильно.

Романюк, жесткий и страшный, выдвинулся из тьмы, схватил его за рукав и втащил в круг, вместе с Розкой на плече. И тут же жар отпустил, осталась только режущая боль в ногах, нестерпимо хотелось стащить кеды и сунуть ступни в холодную воду. Но здесь не было холодной воды, только вода Елена, которая давно впиталась в землю.

Вася отпустил Розку, она упала и осталась лежать, слабо всхлипывая и колотя кулачками по земле, а вплотную к черте, отделяющей их от остального мира, подступало, клубилось темное облако, время от времени собираясь в нечто, отдаленно напоминающее фигуру то ли человека, то ли медведя или уж и вовсе чудно€го зверя, и горели в самом сердце мрака бледные молочные глаза.

– Иди, – сказал мальфар ласково, словно говорил с упрямой скотинкой, – иди сюда… поди сюда, кому говорю…

С той стороны круга существо тронуло подошвой мостик из палочки.

– Ну же… – уговаривал Романюк.

Он стоял по ту сторону игрушечного мостика и протягивал руки, и тот, другой, протянул к нему огромные темные лапы с человеческими нежными пальцами, и руки их соединились над водой Еленой, давно ушедшей в землю.

– Стефан Михайлович, – крикнул Вася, но тот не обернулся.

Тьма клубилась вокруг него, обнимала его со всех сторон, внутри темного облака светилась молочным светом бледная человеческая фигура, зверь и человек одновременно, он стоял на задних лапах, потом опустился на все четыре и ушел вверх. По верхушкам деревьев прошел глухой шум, порыв холодного ветра разорвал облака, и в прорехах сияли чистые белые звезды.

Вася сидел внутри круга, рядом с Розкой, которая дрожала и всхлипывала, свернувшись в комочек, но больше ничего не было, и только подальше, у стадиона, коротко и печально закричали солдатики от страха, и тоски, и ночной печали.

– Стефан Михайлович! – еще раз крикнул Вася просто так, на всякий случай.

Потом подхватил Розку, попытался накинуть ей на плечи свою штормовку, но она ударила его по руке, молча вырвалась и побежала прочь, подвернула ногу, упала, но продолжала упрямо, с ненавистью отталкивать его, тогда он поднял ее и понес по бульвару, в подъезд, в лифт на пятый этаж, поставил около квартиры, положил ей пальцы на звонок и торопливо, не оборачиваясь, пошел прочь вниз по темной лестнице.

Бульвар был пуст, и улица, на которую он свернул, была пуста, и небо было пусто, только летели по нему обрывки облаков и смутные тени. Вася поднял голову – призрачные трубы трубили над размытыми глинистыми обрывами, над морем, дикая охота летела над желтыми кронами, далеко-далеко, в сторону Дуная, в плавни, где русалки, смеясь, ловят в ладошки серебряный свет далекой звезды. Наступила настоящая осень, а за ней придет настоящая зима, голая и пустая, и все вокруг умрет, и проснется снова, и только люди уйдут и не вернутся, потому что так оно заведено и никто сильный не может этому помешать…

Вася доковылял до общежития, не раздеваясь, рухнул на койку и провалился в сон без сновидений.

– Ты это куда собираешься?

Петрищенко затолкала в чемодан теплый свитер, подумала и достала из шкафа старые черные брюки. Немного тесноваты, но ничего, сойдет. Еще она положила в чемодан махровый халат, нижнее белье, пояс с резинками и всякие другие мелочи, которые обычно таскают за собой женщины.

– В отпуск. За свой счет. Или увольняюсь. Устроюсь в поликлинику терапевтом. В районку. Все спокойней.

– Ты когда последний раз больного осматривала? – поинтересовалась Лялька.

– А им все равно. Врачей не хватает.

– Врачей, а не чиновников. – Лялька сегодня проявляла поразительное здравомыслие. – Тебе больных не жалко?

– Жалко. Но себя больше. Я поседела на этой работе, а могла бы спокойно…

– Поседеть в поликлинике? Так все-таки, куда ты собралась?

– На полонину. Я же говорила. Съезжу на недельку. Ну, на две.

– Мама, – терпеливо сказала Лялька, – ты сошла с ума.