Алексей Колышевский - Секта-2

По древнему обычаю странника в Голане принимали с тихим гостеприимством. Горцы позволяли ему выпить вина, которое тхиды готовили превосходно, выдерживая виноградный сок в кедровых бочках, сдержанно выслушивали его хмельные рассказы о последних событиях, выражая свои эмоции вежливым покачиванием головы, и предлагали гостю отдохнуть в одной из комнат, которая в каждом доме имелась непременно и лишь для гостя и была предназначена, оставаясь всегда нарядной и чисто убранной. Гостеприимство тхидов распространялось обычно не далее чем на один ночлег, и поутру, когда все мужчины деревни давно уже пасли скот, или охотились, или занимались еще каким-нибудь ремеслом вроде плетения корзин или вырубки камня в каменоломнях горы Фермон, а гость лишь продирал глаза и после вечернего застолья чувствовал себя неважно, оставшиеся в доме женщины молча подносили ему воду для умывания в глиняном кувшине, собирали на стол и поили кислым козьим молоком, на вкус, быть может, и не особенно приятным, но слывущим в этих местах испытанным и наилучшим средством от утренней винной болезни. После процесса излечения и завтрака страннику давали понять, что он может идти своей дорогой или остаться, если пожелает, но в таком случае выполнить некую работу по дому в качестве платы за продолжение своего пребывания. Таким образом, зашедшему на огонек гостю лишь первая ночевка обходилась даром, за все же последующие он должен был отплачивать хозяевам необременительной работой, которой хватало обычно до обеда, после чего можно было делать что угодно, но, разумеется, в границах разумного. Никто не потерпел бы пьяницу или, не ровен час, похотливого пройдоху, решившего положить глаз на молодых девушек и замужних женщин, чьи мужья по обыкновению работали от зари до зари. Такого не в меру ушлого искателя утех сами женщины, бывало, изгоняли из деревни, вооружившись кто палкой, а кто и топором. Всеми этими предметами и вообще всяким оружием тхиды учились владеть сызмальства, невзирая на пол.

Странник, столь не похожий ни на одного из когда-либо виденных Азимом путешественников, направлявшихся обычно из Иудеи, Галилеи или Трахона в Гирканию, Парфию или, наоборот, на северо-запад в Киликию по каким-то своим надобностям, появился на его пороге однажды под вечер, когда начинающее уже было припекать солнце раннего апреля скрылось за горой Фермон и на долину упала обширная предзакатная тень. Вмиг налетел откуда-то порывистый ветер, палка, подпиравшая низкую дверь дома, сама собою упала, хотя укреплена была надежно, и дверь с грохотом хлопнула, да так сильно, что с потолочной балки упало несколько сухих листьев, невесть как там оказавшихся. Азим, ворча себе под нос, встал из-за стола, за которым вся семья собралась для ужина, и пошел исправить сотворенное бродягой-ветром безобразие. Когда же он отворил дверь и принялся искать отлетевшую невесть куда палку, то увидел возле калитки человека, и человек этот несмело помахал ему рукой. Азим угрожающе сдвинул брови и пошел навстречу нежданному гостю узнать, чего тому надобно. Когда их стала разделять только плетеная калитка, тхид-крестьянин вцепился в ее край своими крепкими узловатыми пальцами и пристально, без излишней церемонности, бывшей у горцев не в чести, принялся рассматривать незнакомца.

То был чужак явно не из здешних мест: не с равнины граничащей с Голаном Иудеи и не из более дальних областей Галилеи и Троглодиты. По всему судя, пришел он откуда-то совсем уж издалека. Людей с таким цветом кожи, совершенно лишенной загара, Азиму встречать никогда прежде не доводилось. Кроме того, незнакомец был очень высок, чуть ли не на две головы выше крестьянина, широк в плечах, шея его была толстой и мощной, будто ствол горного кедра, лоб широким, а глаза голубыми. Нос – крупный, прямой, абсолютно без седловины – вырастал, казалось, прямо изо лба. И светлая шевелюра, и под стать ей борода одинаково курчавились, словно у знатного вавилонянина или ассирийца после завивки горячими медными щипцами. Впрочем, одет чужак был совсем обыкновенно и на иудейский манер: в длинный, почти до пят, тканый хитон, в чреслах перехваченный широким кожаным поясом, и сандалии, настолько запыленные и потертые, что можно было предположить в их хозяине путника, прошедшего немало дорог, прежде чем добраться сюда. На плече его висела сильно потрепанная тощая сумка, а вот посох был превосходной работы, из драгоценного африканского черного эбена, и внизу окован железом. Азим озадаченно поскреб свою негустую, с проседью бороду. Решительно непонятно было сословие, к которому принадлежал гость. С одной стороны, если судить по одежде, это был обыкновенный, издержавшийся в долгом пути своем и вымотанный бесконечной дорогой бедняк, не имеющий сословия, с другой стороны, его осанка, вся дородная крепость фигуры и этот посох выдавали в путнике человека непростого, и уж если не аристократа, то по меньшей мере воина, а то и воинского начальника. В любом случае с таким пришельцем ухо нужно было держать востро, и Азим вначале малодушно решил про себя в ночлеге ему отказать, сославшись на какое-нибудь серьезное препятствие, якобы имевшееся в семье крестьянина. Да вот хотя бы и жена его. Могла ведь она заболеть? А какой тут может быть разговор, какой гостеприимный прием, если в доме кто-нибудь хворает? «Скажу-ка я ему вот так», – решил про себя Азим и уже открыл было рот, как вдруг незнакомец улыбнулся такой широкой улыбкой, какая получается лишь у людей, не таящих в душе ничего худого, и сказал: