Алексей Колышевский - Секта-2

– С твоей матерью? Но я не знаю женщины, родившей тебя. Я никогда прежде не видел ее, не знаком с нею, – лукавил фараон, с наслаждением поглядывая на распростертого внизу и, как ему казалось, униженного Моисея. – Назови мне ее имя, и, быть может, я смогу вспомнить о ней, рассказать тебе о ее участи.

– Тебе знакомо ее имя, о царь, равный солнцу. Это имя моей духовной матери, царицы Кафи. Позволь мне видеть ее тело, позволь побыть рядом, дабы я смог разговаривать с ее душой, созерцая оболочку, в которой прежде она заключалась.

– Кафи никогда царицей не была и никогда бы не стала царицей, – злобно ответствовал Баенра. – Она, как всем известно, по собственной воле свалилась с храмовой стены и разбилась о камни. Согласно моему указу ее тело давно вытащили из саркофага и сожгли. Мне не нужна никакая претендентка на трон – пусть и в забальзамированном виде, но ее тело, помещенное в саркофаг, оставалось бы пристанищем для звездного света души, связанной с ним невидимой нитью, было бы символом для многих смутьянов, каждый из которых готов разорвать меня, своего фараона, единственного законного правителя Египта. Ее душа могла бы вселиться в кого пожелала и натворить разных вредных для меня дел. Кафи сама спрыгнула с храмовой стены, она сознательно свела счеты с жизнью и превратилась, как все самоубийцы, в Носферату – ночную волчицу, пьющую кровь. Ты знаешь закон Египта, который гласит, что нельзя бальзамировать тела самоубийц, ибо души их никогда не попадут в подземное царство Анубиса, а вместо этого, будучи не в силах отойти далеко от своих тел, будут продолжать питать их, насыщая кровью живущих.

– Ты говоришь, и слова твои приняты мною с верой и смирением. Прощай же, царь. Оставайся всегда прежним: юным и мудрым. – Моисей встал с колен, без дальнейших слов повернулся и вышел из тронного зала, так и не попрощавшись с убийцей своей воспитательницы, кормилицы, наставницы. Он понимал, что любое неосторожное слово может вызвать новое изменение настроения, новую вспышку гнева у взбалмошного фараона, и тогда ожидавшим его людям вновь не суждено будет двинуться в путь. Поэтому Моисей не стал вступать с фараоном в открытый конфликт, но, выйдя из дворца, извлек из-под одежд то самое копье, снятое с древка, и на одной из нижних ступеней дворцовой лестницы начертил пятиугольник, в нем человека, голова и каждая из конечностей которого помещалась в соответствующем углу, а под пятиугольником все тем же острым наконечником копья провел горизонтальную черту и, обратившись лицом к дворцовым вратам, прошептал слова одного из самых страшных в магнесе заклинаний-проклятий. Пользоваться ими было запрещено даже жрецам: считалось, что нет заклинания, равного по силе «луцах» и «мак-бенак» – проклятиям, данным людям самим Сатаном. Лишь черные жрецы, объявленные вне закона после разгрома принцессой Кафи их главного храма и оплота в оазисе Дешиха, использовали их, укрывшись от чужих взглядов, в своих мистериях, да и то с великими для самих себя предосторожностями. Всякий раз заклятиям предшествовал сложнейший длинный ритуал, и лишь девять жрецов, собравшись вместе, могли по очереди произнести их ужасные слова. Моисей же был сильнейшим из жрецов египетских и, хотя служил белому магнесу, превосходно знал все приемы враждебной стороны, благо отличия в магических практиках отсутствовали, важен был лишь мотив практикующего и чистота его души. Моисей проклял фараона. Так он отомстил за смерть Кафи, и все это время копье, выкованное им из железа, однажды упавшего с неба, было в его руке.

Возле ворот Перависа Моисею подвели коня, покрытого пурпурной попоною, – особый знак, положенный лишь персонам царской крови. Моисей, когда-то усыновленный и воспитанный дочерью Рамзеса, и был принцем по сути своей, но никогда не заявлял своих прав на этот ненужный ему титул. Поднимая людей, сидевших прямо на земле или на собранных в дорогу узлах со всяким скарбом, он проскакал вдоль бесконечной живой шеренги и встал во главе ее, вверив себя и свой народ заботе единосущного Предвечного Бога. Моисей приказал отправляться в путь и повел людей в сторону пустыни, с тем чтобы добраться до морского берега, а там вплавь, на множестве нанятых для такого дела финикийских галерных кораблей, переправиться в Землю обетованную и вернуться в Иудею Исраэльскую. Копье при этом было вновь водружено на древко, и Моисей не выпускал его из рук, используя как посох и будучи готовым во всякую минуту обратить его против любого врага. Они шли всю ночь и, несмотря на растянутость колонны и казавшуюся невысокой скорость движения, каким-то невероятным чудом смогли пройти вдоль великой реки все расстояние от Перависа до того места, где Нил делает поворот и откуда теперь должна была начаться их прямая дорога через всю пустыню, до самого моря: многие километры переходов, бывшие не под силу никому из смертных, если бы не то самое вызванное парадом планет короткое изменение климата, когда обычная для этого времени года жара спала по меньшей мере вдвое. Рассвет застал людей у реки, они покрыли весь правый берег Нила на много километров по направлению против течения, севернее поворота, дальше которого идти вдоль спасительной воды было уже нельзя. Здесь Моисей решил устроить первый привал, дать людям и животным, которые были с ними, отдых, с тем чтобы тронуться в путь лишь к вечеру, когда спадет жара. Он рассчитывал привести их в один из известных ему оазисов к утру следующего дня, однако задуманному не суждено было сбыться.