Морис Дрюон - Дневники Зевса

Я повелел, чтобы культ Гестии чтили во всех людских жилищах и чтобы ее статуи были поставлены во всех храмах всех богов. Но эти статуи подобны самой Гестии: перед ними часто проходишь, не замечая.

Если Гестии нравится оставаться у очага и никогда не выходить за порог дворца, то совсем другое дело — моя сестра Деметра, которая только и любит, что бегать по садам и полям. Сколько раз вечером, не видя ее возвращения и беспокоясь, я отправлялся на поиски и обнаруживал ее, одетую одним лишь лунным светом, у какого-нибудь дерева, которое она обнимала руками, к которому прижималась ухом.

— Слушаю соки, — поясняла она.

Запах скошенного сена всегда приводит Деметру в экстаз, ее пьянит даже сладковатый, приторный дух гниющих листьев. Я не раз видел, как она погружала свои большие светлые руки в черный перегной и разминала его, вдыхая испарения месива.

— Это жизнь для завтрашнего дня, — говорила она при этом.

Ей достаточно взять плод в свои ладони, чтобы от него пошли плоды более крупные.

Деметра сочла, что щиток рябины-арии слишком плотный и слишком частый. «Столько надежд, скученных на одном черешке, принесут хилые плоды», — рассудила она и произвела от рябины-арии черешню, еще кисловатую, но уже гораздо более мясистую, а затем — прекрасную толстощекую вишню с роскошной сладкой мякотью и кожицей цвета крови — все те крупные, сочные ягоды, которые уплетают ваши дети, идя в школу.

А тыквы! Деметра была страстно увлечена тыквами. Помню ее смех и радость в тот летний день, когда она шла к столу богов, неся свою первую круглую тыкву так, будто сорвала солнце. Ах, до чего же она хороша, внучка Урана! И до чего же ярко в ней проявились, как и в каждом из нас, черты демиурга-основателя! Посейдону досталось неуемное и буйное воображение; Аиду — терпение во время медленных преобразований... А мне — способность уравновешивать и согласовывать эти различные силы, быть их верховным объединителем и руководителем.

На первых порах моего царствования, когда я больше занимался переустройством, чем творчеством, и когда моей основной задачей было привести в порядок природу, именно Деметра стала моей главной соратницей, спутницей и работницей. Мы вместе трудились на божественных стройках. Террасы Тосканы и фруктовые сады Умбрии, уэрты Иберии, пальмовые рощи Ифрикии, зеленые долины Ливана — эти земли до сих пор хранят память о наших трудах.

Вот послушайте, хочу задержаться на одном счастливом моменте. Мы в то время гостили у нашего родственника, бога реки Сены. Равнины этого края своими обильными урожаями словно подтверждают, что мы там побывали. Позже местные жители воздвигли в мою честь колонну на острове Лютеция и посвятили мне храм, который возвышался неподалеку, на левобережном холме.

Храм и колонна исчезли в основаниях других базилик. Однако мое имя осталось в названии холма, где некогда возвышался храм: это «mont Jovis» — гора Юпитера. Позже оно превратилось в слово «монжуа» и долго служило боевым кличем, собирая храбрецов вокруг королей.

Итак, пока мы трудились в этих садах на Сене, я все удивлялся, что Деметра встает еще до рассвета.

— Смотрю, как распускаются цветы, — объяснила она. — Они ведь не все раскрываются в одно время, и я пропустила бы самые ранние, если бы не приходила засветло. Первым просыпается, еще в ночной темноте, повой — белый вьюнок. Затем в серых предрассветных сумерках разворачивает свои лепестки мак. За ним спешит голубоглазый лен, потом наступает черед звездчатки, очецвета и рыжеватых ноготков. И так цветок за цветком, до вечера. Не думай, что ночная красавица, мирабилис, идет последней. Когда все засыпают, под лунным светом раскрывается красный вьюнок, замыкая циферблат. Цветы этого края, братец, — настоящие часы.

Вам, сходным со мной мужчинам, небезызвестно, что существуют две разновидности сестер. Те, что похожи на Гестию, не вызывают совершенно никакого желания, и даже сама мысль соединиться с ними возмущает нас своим кощунством. Но есть и другие, любовь с которыми нам, наоборот, представляется чем-то самым естественным, самым успокоительным, самым необходимым, почти священным.

Ни одна любовница не может быть нам ближе, чем любовница-сестра. Никакая ложная стыдливость, то есть никакая боязнь, что тебя не примут таким, какой ты есть, не отделяет нас от нее, а ее от нас. Не нужно никакой борьбы, чтобы раскрыть ее или дать ей познать тебя; в ее объятиях обретаешь самого себя, соединяешься с самим собой. Сестра, обвивающая руками стан брата, ищет силу отца, которая их породила. Брат на груди сестры хочет вновь обрести таинственную ночь материнской утробы. Вместе они возвращаются к своим истокам и чают воссоздать родительскую чету.