Хосе Сомоза - Дама номер 13

Они сидели в гостиной в квартире Бальестероса. Уже стемнело, и на лицах проступили следы этого утомительного дня. Тем не менее доктор чувствовал себя необыкновенно счастливым. Он казался намного счастливее остальных. И в установившейся тишине он поднял свою огромную руку:

– Пока у меня не вылетело из головы, хочу сообщить вам, что перед вами – новый святой Фома. Не знаю, канонизируют меня или нет, но я самый убежденный святой Фома всей христианской религии… Это вам не хухры-мухры: библейский Фома вкладывал пальцы в язвы, я же своими глазами видел, как они затягиваются… Черт возьми, клянусь чем угодно, но сегодня я собираюсь напиться. Кому еще налить чего-нибудь?

В ответ никто не улыбнулся, но доктор на это и не рассчитывал. Рульфо выбрал виски, и Бальестерос решил поддержать этот выбор. Вообще-то, он практически не пил (бутылка шотландского виски «Чивас Ригал», подарок одного из пациентов, стояла нетронутой), а уж тем более после смерти Хулии, но этот вечер был особенным. Какое значение могут иметь теперь несколько граммов алкоголя, прилипших к твоей печени, когда ты только что убедился в том, что раны могут исчезать, не оставляя следа, колдовство действует, ведьмы существуют, а поэзия, в конце концов, оказывается гораздо более эффективной, чем медицина?

И пока он ходил на кухню за бутылкой и стаканами, он не мог сдержать улыбки, припоминая события этого поистине незабываемого дня.

После того как доктор успокоил свидетелей происшествия, включая полицейского, и сообщил новости Рульфо, он отвез Ракель (ко всему безразличную, вялую) в центр «Скорой помощи», где документально подтвердили то, в чем он и сам уже успел убедиться, поверхностно осмотрев ее: повреждений нет. Коллеги его отказывались верить, что девушка упала с высоты седьмого этажа, поскольку на ее коже не было даже синяка. Бальестерос предпочел не упоминать об укусе на запястье, от которого также не оставалось и следа. К счастью, не многие видели, как после падения она впилась зубами себе в руку, и никто не обратил внимания на великолепие вгоняющей в дрожь стремительной регенерации ее тканей.

Но по возвращении домой его ожидало самое худшее.

Представители по меньшей мере двух телеканалов и трех газет поджидали у дверей, чтобы взять интервью у него и, если это возможно, поговорить также с героиней события. Он среагировал быстро. Завидев журналистов на тротуаре, проехал вперед, в гараж и, воспользовавшись внутренним лифтом, доставил девушку до двери квартиры, где и передал с рук на руки Рульфо. Затем спустился вниз и поговорил с журналистами. И вышел сухим из воды с помощью своего обычного и достойного всяческих похвал красноречия. Ему всегда довольно просто удавалось обманывать других людей, причем даже в тех случаях, когда он не ставил перед собой такой цели; ну а сейчас, когда цель имелась, он тоже не подкачал. Он пояснил, что это его пациентка и что она все еще в шоковом состоянии от случившегося. Припомнил и упомянул несколько знаменитых случаев подобных «кошачьих» падений, включая и тот, когда одна девочка выпала из двери пассажирского лайнера посреди перелета и осталась жива. Ясное дело, он не стал распространяться на тему о том, что во всех этих случаях чудом было уже то, что люди выжили, а отсутствие повреждений – еще одно чудо, добавленное к первому. Этим вечером были намечены еще два выхода в эфир ночных радиопередач по телефону, но можно было сказать, что худшее уже миновало и пик любопытства средств массовой информации пройден. Бальестерос вновь не без удовольствия отметил, что трагедии с чудесным счастливым концом интересуют прессу гораздо меньше, чем чудеса с трагической развязкой.

Немного подумав, лед он решил не класть. Поставил на стол бутылку «Чиваса» и пару стаканов и щедро плеснул в каждый – Рульфо и себе. Девушка повторила еще раз, что ничего пить не будет. Конечно, он мог понять ее страшное разочарование, но, к несчастью, все еще продолжал чувствовать малую толику радости. Он подумал, что завтра все вернется в свое обычное русло, но в этот момент ему больше, чем когда бы то ни было, требуется погрузиться в пучину собственных эмоций: выпал как раз тот случай, когда его Разум, верой и правдой служивший ему последние пятьдесят лет, уехал в отпуск («Лучше так сказать, Эухенио: попросил творческий отпуск на неопределенный срок»). Неужто нет повода, чтобы это отпраздновать?

Рульфо не сводил глаз с Ракели:

– Нам бы подумать, что делать дальше.