Роберт Джирарди - Неправильный Дойл

– Стой, – прервал ее Дойл. – Что-то я расхотел слушать дальше.

– Я рассказываю тебе это, – сразу же обозлилась Мегги, – потому что ты спросил, так что заткнись и слушай.

Дойл подчинился.

– Так вот, я, значит, работаю над ним, а этот ублюдок полицейский светит своим фонариком в машину как раз в тот момент, когда парень почти – ну, ты понимаешь – кончил.

Дойл поморщился.

– Так вот, полицейский стучит громко в окно, я дергаюсь – и бум! Слишком поздно, он попал мне прямо в глаз.

– Господи Иисусе, – смешался Дойл.

– Точно. И с тех пор я уже не могла там жить спокойно. На следующее утро это разнесли по всему городу. Мне пришлось бросить школу из-за насмешек. Парни ходили по школьному коридору и передразнивали меня – прикрывали глаз ладонью. Меня стали называть «старушкой-одноглазкой» или «Мегги-вытри-глаз» – кому как нравилось. Подобный случай может испортить девчонке всю жизнь. Эти недоделанные сволочи до сих пор отпускают тупые шутки за моей спиной, хотя прошло уже двадцать лет. Поэтому я приехала сюда, на «Пиратский остров», и перебралась к Баку, чтобы сбежать от всего этого дерьма. Твой дядя Бак, он знал об этой истории, но ни разу не сказал мне ни слова. Ни одного проклятого слова за все эти годы. А остальные – пусть провалятся к чертям собачьим!

– Прости меня, – сказал Дойл, – я понятия не имел…

Мегги резко махнула рукой, словно разрубила его слова пополам.

– Теперь ты знаешь, – сказала она, распрямила плечи с оскорбленным достоинством Магдалины, навсегда покидающей публичный дом, вытерла ледяные руки о полотенце и вернулась к своим лимонам и лаймам.

Была ночь, что-то около трех часов. Телефон в баре снова звонил. Дойл очнулся от кошмарного сна, немного подождал, но телефон звонил с особенной настойчивостью. Это могло означать либо смерть, либо еще какое-нибудь несчастье, о котором ему спешили сообщить на другом конце провода. За последнее время он привык ко всему. В конце концов он поднялся, поковылял вниз по лестнице и схватил трубку обеими руками.

– Что?! – закричал он. Резкий звук собственного голоса разбудил его окончательно. Пару секунд в трубке была тишина, потом он услышал глухое прерывистое дыхание.

– Ты должен простить старику его бессонницу, – через темноту по проводам слабо донесся дребезжащий голос, – но я никогда не могу сказать точно, хватит ли мне дыхания говорить. Иногда я едва могу поднести стакан воды к губам. – Голос замолчал, послышался глубокий болезненный вдох, он сразу узнал его, и в памяти всплыло морщинистое честное лицо с торчащими вверх пучками седых волос.

– Бог мой! – воскликнул Дойл. – Я думал, вы умерли!

– Я тоже, – ответил голос. – Я ждал, я молился, но смерть не сделала мне этого одолжения, может быть, потому, что осталось несколько важных незаконченных дел. Ты должен приехать ко мне домой, завтра. – Еще один приступ одышки, на этот раз больше похожий на вздох. – Дело срочное. Я бы сказал, больше для тебя, чем для меня. Для меня ничего срочного уже быть не может. Ты приедешь?

Дом укрылся в низине, в роще двухсотлетних тополей. Кованая ограда, предусмотрительно обработанная составом от ржавчины, отделяла поместье от прозрачного ручья, который когда-то был единственным источником свежей воды для маленького кирпичного городка Деррисдир, видневшегося из-за деревьев.

Дойл припарковал «кадиллак» у дороги, перешел по пешеходному мостику через болотце и зашагал по аллее к дому. Перед ним открылось квадратное трехэтажное кирпичное строение в георгианском стиле, покрытое какой-то особой разновидностью плюща, который надо выращивать не меньше ста лет. Дверь отворила темнокожая женщина лет семидесяти в опрятном, хотя и старомодном платье горничной. На плечи поверх платья был накинут свитер, скрепленный спереди за рукава брошкой из горного хрусталя.

– Как он, Флоренс? – спросил Дойл.

Флоренс покачала головой.

– Могу только сказать, что он все еще жив. Не знаю, как ему это удается. У бедняги осталась только половина легкого.

Она впустила его в дом и провела через общий зал в комнату с окнами на запад, с видом на тихий, покрытый мхом садик. Эта комната когда-то была библиотекой, но теперь книги были в беспорядке, возвышаясь по углам стопками в человеческий рост, а освободившиеся полки заняли какие-то сложные медицинские приборы в бежевых пластиковых футлярах. На том месте, где когда-то стоял письменный стол, теперь находилась регулируемая больничная кровать. Напротив, в кресле, сидел старик в стеганом халате с потрепанным томом «Истории Рима» Ливия, [123]раскрытым на коленях. К его ноздрям были протянуты тонкие трубочки с кислородом, закручивавшиеся на щеках, как гусарские усы. Они были единственным свидетельством того, что он действительно серьезно болен.