Канта Ибрагимов - Седой Кавказ

Здесь мошенники явно ошиблись. По их умозаключениям – все Докуевы «из одного теста сделаны», а младший Анасби – так совсем вырос на дармовых дрожжах. Однако это оказалось далеко не так. И хотя гены – неоспоримое предназначение личности, однако есть еще и внешние факторы, под воздействием которых формируются психические свойства человека. Домба и Анасби Докуевы были абсолютной противоположностью во многих чертах психологического восприятия действительности. Между ними, как водораздел характеров, стоял старший сын Албаст.

Конечно, было много общего – чисто Докуевского: это, например, весьма банальные алчность, жажда власти, карьеризм, вследствие чего все трое в довольно раннем возрасте приобрели «путевку в жизнь» в виде учетной карточки членов КПСС. Однако личностные судьбы определяли внутреннюю философию жизни каждого по-разному. Домба родился и вырос в страшную эпоху становления и развития советской власти на Кавказе, со всеми ее катаклизмами и уродством. Беспощадный гнет большевиков надломил его, и так он в этой сгорбленной позе и остался. Албаст был продуктом своего времени. Все детство, до десяти лет, он рос будучи дитем депортированных и прекрасно успел осознать, что такое жажда, голод и холод в пустыне Кара-Кумы. По несколько лет он носил одни и те же штаны, пока они не становились, как шорты, выше колен, а из-за всевозможных латок, из разного тряпья нельзя было определить, каков был первоначальный цвет штанов, да и были ли они вообще когда-либо штанами? В четырнадцатилетнем возрасте Албаст после обучения в казахской школе, а потом, в горной Чечне становится единственным учеником-вайнахом в грозненской школе. В русском языке он слаб, еле читает, по остальным предметам ситуация аналогичная, и классная руководительница – преподаватель русского языка и литературы – обращается к нему при всем классе: «Докуев, русский язык и русскую литературу тебе не освоить. Да я думаю, что тебе это и не надо, и чтобы не нарушать общий фон подготовки класса, я обязуюсь ставить тройки, а на мои занятия ты не ходи. Я не могу позволить так коверкать великий язык на своих уроках».

В тот первоначальный период возвращения вайнахов из ссылки, аналогичные сцены случались каждодневно: и в очередях магазинов, и в больницах, а на танцы или в кинотеатр «дикарей» вовсе не пускали. И дело не всегда ограничивалось простыми оскорблениями, часто все заканчивалось драками и поножовщиной. Но особенно сильно запал в память Албаста один эпизод. Как-то ехал он с матерью в трамвае. Алпату на русском говорила еле-еле, поэтому они общались в транспорте на родном диалекте.

– Что это за речь? – вскричала одна солидная женщина. – Как вы смеете в общественном месте болтать на непонятном языке.

– Совсем обнаглели, – поддержал ее мужчина. – Разносят здесь вонь и заразу.

– Пусть в горах на своих ишаках разъезжают.

– Да надо их обратно в Сибирь гнать!

– Нечего нашу Сибирь ими поганить, на Шпицберген их, и баста.

– Кондуктор! Остановите трамвай! Высадите их!

На полпути движение остановилось, и под не прекращающиеся, а наоборот, все возрастающие вопли возмущений и оскорблений Алпату и Албаст, как нагадившие на ковре котята, вылетели из транспорта…

Так что Албаст что почем знал. Это только позже, когда отец обогатился, занял плотно свою благодатную нишу, Албаст стал вальяжным, капризным, чопорным. Однако время от времени он невольно вспоминал годы своего неласкового детства и ущемленной юности.

Другое дело Анасби… Младший Докуев был на семь лет моложе Албаста. И хотя и он родился в Казахстане, тех тягот не помнил, был мал, а когда повзрослел, стал оценивать окружающий мир, вайнахи силой, упрямством или просто нахальством, пользуясь не только дверьми, но и окнами, а иногда и люком, – отвоевали себе место в трамвае грозненского общежития. И может быть, они еще ютились где-то на подножках или в хвосте вагона, стоя на одной ноге, однако перемещались с одной скоростью со всеми, а жадные, истерзанные взгляды впивались в далекий горизонт, и уже тогда, только-только став полноправными участниками движения, они считали, что трамвай – не транспорт, и надо стремиться к более маневренному средству передвижения… Позже выяснилось, что это чрезмерное рвение оказалось и счастьем и горем. А в целом свобода без берегов – просто лужа, а может, даже лажа – моча на асфальте…

Словом, хотя Домба и его сын Анасби и были односортными ягодками, они имели разные условия созревания, и поэтому один оказался вялым, но сладким, а другой – с виду сочным, но терпким. И думали картежные шулера, что вслед за отцом и сына они обставят, но оказалось совсем иначе.