Канта Ибрагимов - Седой Кавказ

– Завтра явишься в контору и напишешь заявление. И чтобы больше ноги твоей в колхоз не ступало.

– А кто ты такой, чтобы мне указывать? – возмутился Самбиев.

– Сейчас узнаешь кто! – двинулся в темноте шофер.

Подслушивающие за воротами Кемса и сестра Арзо выскочили наперерез верзиле. Начались крик, ругань, мольбы о мире, подоспели соседи. «КаМАЗ», обдавая всех грязью и угаром, умчался.

В ту же ночь, теперь уже в ворота Маруева, стучался сосед Самбиевых, отец девятерых сыновей – старик Дуказов.

– Председатели наворуются – и через год-два уедут в город, а нам здесь жить, так что выбирай правильную позицию, – примирял старец водилу.

– Нечего меня учить, пусть завтра же пишет заявление. Всю муть со дна поднял, – кричал Маруев.

– Муть – это начальство и подтиралы их зада, – не сдержался старик.

– Что ты хочешь сказать? Сыновьями осмелел?

– До сыновей дело не дойдет, еще и я крепок. А вот если еще раз сунешься к Арзо, тогда вот точно с сыновьями дело будешь иметь.

Маруев хотел что-то возразить, но осекся – все-таки Дуказовых не счесть. Поворчав, он спасовал, а ночью неожиданно приболел и взял больничный.

Тем не менее, подчиняясь уговорам матери и решению абсолютного большинства собрания активистов колхоза, Самбиев на следующее утро подал заявление об увольнении «по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами».

Все облегченно вздохнули. Казалось, что наконец избавились от юного возмутителя устоев колхозного строя. Но в Самбиеве пылала месть, и оскорбленное самолюбие молодого честолюбца жаждало бури, реванша. Никто не ожидал, что конфликт перерастет в иные формы, и этому будет способствовать ряд чисто случайных, на первый взгляд, факторов. Однако это были не случайности, а скорее закономерности кавказского бытия.

В тот же день еще формально не уволившийся Самбиев подкараулил главного зоотехника. Он открыл дверь водителя служебной «Нивы» и потребовал драться один на один.

– Ты что, сдурел? – побледнел зоотехник. – Тебе мало в тот раз попало?

– Хочу еще раз, – оскалился Самбиев.

– Мы ведь примирились, – задрожал от злости и наглости учетчика главный специалист колхоза.

– Мир и вражда – дело преходящее, – пытаясь сохранить хладнокровие, ухмыльнулся Арзо.

– Хорошо, садись, – краской залилось лицо зоотехника, – пеняй на себя, и, чтобы потом не было нюней, возьмем свидетелей.

– Это будет дуэль, – в том же тоне держался Самбиев.

– Ну смотри, жалко мне тебя, – завел двигатель зоотехник.

Дабы не разглашать скандал, на ходу договорились взять «секундантов» прямо на ферме. «Дуэлянты» взяли с собой старого бригадира и скотника. Всю дорогу «секунданты» отговаривали драчунов, но теперь злостью кипел зоотехник. Уверенный в своей силе, он с ненавистью предвкушал радость истязания охамевшего юнца при свидетелях.

Въехали в глухую лощину реки. Яркий осенний день благоухал теплом и спокойствием. Напоследок, перед увяданием, листья деревьев вобрали в себя всю красочность земли и солнца, чтобы долгую, монотонную зиму природа страдала по отвергнутым побегам жизни. Река перед спячкой оскудела, стыдливо, медленно перекатывала хрусталь живительной влаги по округленным водяной лаской разноцветным камушкам. А русло реки – кровеносная артерия земли – сузилось к осени, как вены к старости. Запоздалая бабочка в панике металась по ущелью: ее поражало внешнее благоухание леса и отсутствие нектара существования. Это был последний бал-маскарад уходящего сезона. Еще пара дождей, первые ночные заморозки – и праздничный наряд сползет, как пудра с женщины. Облиняет лес, оголяя кривые сучья и мрачные, поросшие мхом, как грехами, великовозрастные стволы. И только голодные куропатки будут жалобно кудахтать на опушках да неугомонный дятел станет каждый день отсчитывать многочисленную дробь дней и ночей до прихода весны.

Природа за бурное лето устала бороться, жить, страдать, наслаждаться. Наступал цикл мира, спокойствия, хладнокровного осмысления. И только люди, оторвавшись от лона природы, в бесконечно неудовлетворимых потребностях и в несоизмеримой похоти, постоянно, и днем и ночью, и осенью и весною, безоглядно лезут в бой, в драку меж собой и, что тягостнее, с бесконечно терпеливой окружающей средой обитания…

В центре живописной лужайки соперники встали полубоком друг к другу. От ненависти, страха и в конечном счете от дикости и бессмысленности происходящего тряслись сжатые кулаки, вздувались ноздри. Оба смотрели друг другу в глаза. Ловили мельчайшее движение противника. Они еще соображали. Но вот посыпались удары, и разум погас. Древний инстинкт борца обуял сердца.