Максим Чертанов - Правда

— Нет-нет, этого не нужно...

— Один поцелуй, молю! Один — холодный, мирный... — Он придвинулся к ней.

Взволнованная, в порыве жалости она склонилась к нему. Мгновенным движением он разорвал на себе рубаху, рванул брючный ремень. Его обнаженная грудь была заранее, еще дома артистично исчерчена губной помадою того самого оттенка, каким пользовалась Инесса; левый сосок потемнел и кровоточил (последствия ношения бельевой прищепки, ненароком доставившей коварному негодяю много сладких минут); он издал длительный стон...

Ленин несколько секунд стоял на пороге. Потом молча повернулся и вышел.

Трое суток он жил у Зиновьева и пил беспробудно. Он был русский мужик, он был прирожденный царь, он был горд; он хотел простить, но не мог. Так Петр простил измену Екатерине, но не простил возлюбленной Анне Монс.

Она приходила к нему, плакала, клялась, говорила, что все объяснит. И он не прогонял ее. Они даже ездили еще вместе в Краков. Но о браке и маленьком отеле в Ницце больше не было сказано ни слова. Самое главное между ними порвалось навсегда. Любовь — хрупкое чувство, а мужское сердце тверже камня: слезы льются, добродетель унижена, зеленоглазый демон торжествует. И хрупкая темноволосая женщина стареет и все чаще кашляет кровью.

Удачно провернув дело с Арманд и восстановив таким образом в партии боевой дух, деловой настрой и железную дисциплину, Феликс Эдмундович воспрянул духом и решил, что пора вплотную заняться подготовкой крушения династии Романовых. Ему было ясно, что для этого необходима какая-нибудь крупная заварушка, и он пробовал разные варианты, но они не давали того результата, на который он рассчитывал. (Он даже готов был признать, что с «Титаником» получилось не совсем хорошо: шуму много, а большинство все-таки выплыло. Правда, жалко было детей. Он не думал, что будет столько детей.)

Наконец, просчитав все вероятности, он пришел к выводу, что оптимальный способ — организовать в Европе хорошую, затяжную, широкомасштабную войну. (Для него не имело значения, кто победит — в любом случае трон Романовых будет расшатан. Немцы и русские, на пару порабощавшие милую Польшу, были ему противны одинаково.) На этот случай у него был запасен человечек — молодой серб по прозвищу Принцип, которого он по случаю похитил из одной психиатрической лечебницы. Дзержинский вручил ему браунинг и отправил в Сараево, куда в скором времени должен был прибыть австрийский наследник престола. Все было продумано, ошибки исключались.

— Леонид Борисович, война идет! — говорил Ленин Красину. — Мы должны принять в ней участие!

— Н-да... — отозвался Красин и зевнул так широко, что едва не проглотил вместе с лимоном и серебряную вилочку (они с Лениным завтракали в скучном цюрихском ресторанчике). — А на чьей стороне вы желаете в войне участвовать?

— То есть как это? — опешил Ленин. — Естественно, на нашей. Наших бьют! Сербов! Братушек-славян! Вы читали в газетах, какие демонстрации проходят в Петербурге у германского посольства? Наша партия, чорт ее дери, не может оставаться в стороне!

— Для партии «наши» — это не славяне, а мировой пролетариат, — лениво возразил Красин и снова зевнул.

Владимир Ильич был раздосадован: взыгравший в нем патриотизм не находил поддержки ни у кого из партийных товарищей. Да и товарищи-то чуть не все куда-нибудь разъехались. Дзержинский — во всяком случае, такова была официальная информация — знай себе томился на каторге; Лева Каменев со Свердловым, у которых вышли небольшие неприятности с полицией, отсиживались в ссылке; Кржижановский жил в Москве и занимался электричеством; Горький пребывал в России по своим литературным делишкам. От тех же, кто оставался с ним в Цюрихе, понимания ждать не приходилось. Балда Луначарский продолжал как ни в чем не бывало кропать скверные стишки, Зиновьев, оплакивая разлуку с Каменевым, с утра до вечера таскался по пивнушкам, Серго Орджоникидзе, которому славяне не были братьями, войной тоже не интересовался. О дамах и говорить нечего. Ленину же отчаянно хотелось послужить родине — но как? Пример доктора Богданова, ушедшего военврачом на фронт, не слишком вдохновлял его: он был человеком сугубо штатским и не представлял себя в окопах. Если говорить совсем честно, патриотизм его был вполне мелкобуржуазного свойства, и, если б у него имелись собеседники, с которыми можно было бы ежедневно за обедом ругать немцев и кричать о своей любви к многострадальной родине и славянским братушкам, он бы этим вполне удовольствовался; но собеседников не было, и он ощущал неудовлетворенность.