Максим Чертанов - Правда

Луначарский неожиданно вынырнул из толпы рядом с Лениным, возглавлявшим шествие.

— Видите, сколько народу? — хвастливо сказал он.

Ленин, признаться, никак не ожидал такого количества желающих проститься с Бауманом. Никто в толпе, разумеется, и понятия не имел о психоанализе. Знали только, что несут хоронить революционера, борца за народное дело. Революционеры были в большой моде. Сочувствующих развелось больше, чем надо: лжепокойный Бауман, увидев эту огромную толпу, явно уверовал бы в то, что Тзарь с Отечеством скоро окажутся в разводе. «И чего им всем надо? — подумал Ленин. — Ладно Феликс, он маньяк, ладно я — я наследник престола, — но этим чего не живется?»

— Товарищи! — крикнул в толпе молодой звонкий голос, явно студенческий. — Закидаем грязью смердящий труп самодержавия!

— Замучен тяжелой неволей! — грянули Луначарский с Кржижановским. Толпа подхватила. Откуда-то все знали слова. «Чорт, — подумал Ленин, — да мы популярны!»

— Надо их водить как можно дольше, — шепнул Каменев. — Вливаются новые люди, демонстрация охватит всю Москву...

Балабухин храпел все громче. К счастью, никто ничего не замечал. Ленин оглянулся: за гробом мнимого врача шло не менее тридцати тысяч человек, толпа петляла по улицам, извозчики испуганно сворачивали, дворники глазели, разинув рот.

— Служил ты недолго, но че-е-естно! — выли студенты.

Ленин захихикал было, но сдержал себя.

— И хто ж он был? — спрашивали за спиной.

— Да говорят, дохтур...

— Дохтура не пожалели, сволочи!

— Говорят, простой народ лечил. Денег не брал.

— От чего лечил-то?

— А от всякого пользовал. Говорят, и роды принять, и от горячки, и всякую дурную болесть.

— Иди ты! — не поверил кто-то.

— Верно тебе говорю. По самым этим делам.

— Да говорят, он немец!

— И что ж, что немец? Немцы — они знаешь какие бывают? Иогансон сапожник немец, на Варварке, — что ж, он когда обманул кого?

— И немца не пожалели, нехристи!

Ленин оглянулся в некотором ужасе. Если б сегодня был праздник, он бы еще что-то понял; но был обычный трудовой день, притом самый его разгар. Ради похорон никому не известного врача, который если и пользовал от дурных болезней, то лишь самых богатых и знаменитых, — тридцать тысяч ремесленников, студентов и писак бросили свою работу и составили грандиозную демонстрацию! Положительно, никто в этом городе — и, шире, во всей стране — не хотел работать, и нежелание это было столь сильно, что массы изыскивали любой предлог для прогулки с песнями. Стоило сказать, что убитый был люцинером, — а в другое время пустить слух, что он был против жидов-ростовщиков, — и можно было, собрав толпу, вести ее куда угодно. Наверное, тут была какая-то причина, но Бауман уехал, и спросить было некого. Допустить, что всем этим людям хочется туда, и вот они, как некий могучий ОН, вливаются всей толпой в узкое лоно извилистой московской улицы, было никак невозможно. Надо было взять шире, — Ленин не зря чувствовал, что он умнее доктора Фрейда. Все русские не любили себя, потому что инстинктивно становились на точку зрения начальства, а начальство ненавидело их. Всем им надо было найти повод и причину любить себя чуть больше, а для этого годилось что угодно. Сейчас, шествуя за гробом люцинера, они нравились себе больше, чем когда работали или просто жили; да и никто тут не мог просто жить — надо было все время кого-нибудь преследовать или благословлять, причем лучше бы мертвого, для безопасности. В России очень любили похоронные шествия. Когда я приду к власти, думал Ленин, у меня будут так же радостно ходить на работу. С песнями, строем. Или по отдельности, но все равно с песнями. Труд может и должен быть праздником (он искренне верил в это, потому что сам не проработал ни дня).

После трех часов хождений с песнями приблизились наконец к Ваганькову кладбищу, где Лепешкин заблаговременно купил на ленинские деньги скромный участок с краю. Лепешкин вообще оказался кладом — расторопен и доверчив. Он и теперь вынырнул из толпы рядом с Лениным, восторженно частя:

— Владимир Ильич! Товарищ Ленин! Это надо же, какой человек-то был! Я и не знал, что он важный такой... Как это его угораздило, на улице-то? Хорошо, что вас хоть с ним не было, а то б вместе и накрыли...

— Вместе отбились бы, — уверенно сказал Ленин.

— Как же это, я не знаю... Я же вас к нему всего дней десять как водил! Он же совсем живой был! — Лепешкин, как большинство детей, никак не мог поверить, что мертвый еще недавно был совсем живым. Детям почему-то кажется, что превращение живого в мертвого должно совершаться долго, со вкусом. — Как же не уберегли-то мы его, а?