Максим Чертанов - Правда

Так говорил Владимир Ильич и тряс руку высокого, как каланча, сутулого, скуластого человека. Он специально приехал с фальшивым паспортом в Петербург, чтобы познакомиться с ним. Железный Феликс, объясняя Ленину необходимость знакомства, начал издалека:

— Владимир Ильич, вы слышали о богаче Морозове, текстильном фабриканте?

— Обижаете, почтеннейший. — Ленин усмехнулся. — Я как-никак коммерсант. Кто ж о нем не слышал!

— А об актрисе Андреевой?

— Которая с ним живет? Слыхал, слыхал.

— Так вот, — сказал Дзержинский, — она с ним больше не живет. И это обстоятельство меня очень удручает.

— Вас-то, батенька, с какой стати? — удивился Ленин. — Сами ни с кем не живете и другим не даете; вы бы радоваться должны...

— Андреева на протяжении пяти лет была одним из лучших моих агентов, — сказал Дзержинский, сделав вид, что не замечает издевательства. — Морозов давал ей деньга, она отдавала их мне... то есть партии.

— По-моему, это называется не «агентура», а «проституция», — мягко заметил Ленин. — А мужчина, который отнимает у проститутки ее заработок, называется...

— Неважно, как это называется, — отрезал Дзержинский. — Важно то, что у революционеров были средства.

— А Морозов-то знал, что его деньги идут на содержание сутенер-революционеров?

— Нет, конечно! Он же купчина, эксплоататор; естественно, он ненавидит революцию. Он думал, что она покупает себе наряды, драгоценности и всякое такое женское. — Феликс Эдмундович неопределенно повертел вокруг себя рукою. — А потом Андреева сошлась с одним модным литератором.

— А, с Андреевым! — сообразил Владимир Ильич. Он практически не читал книг — у него не было на это времени, — но газеты пролистывал регулярно и немножко знал о модных литераторах. — А он ей, случайно, не брат?!

— Понятия не имею, — ответил Дзержинский. — И меня это абсолютно не интересует. Она сошлась с Максимом Горьким... Это такой пролетарский писатель из купцов, — пояснил он, видя, что Ленину это имя ни о чем не говорит, — его прозвали Горьким за то, чтo, будучи не в силах выносить страданий народа, он запирается в нумерах, горько плачет и пьет горькую... (Феликс Эдмундович был не лишен тяжеловесного юмора, хотя его попытки острить всегда производили странное впечатление — как если б Эйфелева башня вдруг пустилась отплясывать фокстрот.) И Андреева перестала брать деньги у Морозова.

— Почему же?

— По-видимому, Горький из ревности запретил ей делать это. Партия поручает вам познакомиться с обоими и убедить Горького, что его любовница должна опять жить с Морозовым и брать от него деньги. А заодно завербуете Горького в нашу партию. Литератор нам всегда пригодится.

— Что ж ваша... агентэсса-то его не завербовала?

— Она пыталась. Но ничего не вышло. На женщину не во всем можно положиться... Надеюсь, вы справитесь с партийным поручением лучше.

Владимир Ильич поморщился: партийное поручение ему не слишком нравилось. Он терпеть не мог мешаться в чужие любовные дела, да и в вербовке не имел опыта. Но деньги революционерам были действительно нужны: ведь Железный Феликс намеревался в ближайшем будущем свергнуть Николая Романова, а это, как надеялся Ленин, открывало ему самому дорогу к престолу. (И Дзержинский и Ленин понимали, конечно, что это будет не совсем правильная дорога, ибо участие Михаила тут никак не предусматривалось; но Феликс Эдмундович уповал на Провидение, а Владимир Ильич — на русский авось.) Просмотрев по диагонали несколько книжек Горького, которыми снабдил его Железный, и заучив наизусть их дурацкие названия, Владимир Ильич отправился в Петербург. В поездке его сопровождала дама... но о ней после.

«От Саввиных несметных богатств не убудет, — думал он, — пускай еще немножко с нами поделится... А как стану императором — я ему все возвращу... половину-то уж точно».

И вот теперь он стоял перед Горьким, тряс его руку и не понимал, почему литератор в ответ на комплименты как-то странно молчит.

— Рад, рад, что вам понравились мои книги, — наконец прогудел Горький, по-видимому решив не поправлять нерадивого читателя: он был застенчив.

Владимир Ильич решил не продолжать разговора о книгах, в котором мог непоправимо увязнуть, и с места в карьер пригласил нового знакомого в пивную; тот не чинясь согласился. Через пару дней они уже были в приятельских отношениях. Горький оказался милейшим человеком, хотя играл настолько скверно, что даже обыгрывать его было скучно и совестно: он не помнил ни одной карты, что уже вышла, и по двадцать раз за игру интересовался, какая масть нынче козыри. Но он так мило и заразительно хохотал всякий раз, когда проигрывал! Игра же с тремя серебряными наперсточками привела писателя в совершенный восторг, и даже после того, как Ленин объяснил, каким образом обманывает его, прижимая горошину большим пальцем к краешку стакана, Горький все равно требовал демонстрировать фокус снова и снова.