Максим Чертанов - Правда

— Довольно пустяков. Поговорим о главном, — сказал он. — В каком объеме и каким образом вы намереваетесь вкладывать средства в революционный процесс?

Ленин тяжело вздохнул: ему совсем не хотелось обсуждать эту тему. Дела его в последнее время шли неважно: почти все проекты, начавшись блистательно, по капризу судьбы и глупости компаньонов завершались крахом. Но он понимал, что невозможно выиграть рубль, не рискнув хотя бы копейкой.

— Сколько вы хотите? — спросил он.

— А сколько у вас есть?

— Э... Видите ли, почтеннейший, я на данном историческом отрезке испытываю небольшие временные затруднения...

— Понимаю, понимаю, — усмехнулся Дзержинский. Он к этому времени уже навел о Ленине кой-какие справки и знал, что тот никакой не крупный капиталист, а обычный жучила. Но его и это устраивало. — В таком случае у меня к вам деловое предложение. Вы будете получать небольшие средства из партийной кассы и оборачивать их. Годится?

— Прибыли пополам? — быстро спросил Владимир Ильич.

Дзержинский задумался. Он был широко образованным человеком: изучил Овидия, Плавта, Цицерона, Бабефа, Макиавелли, Блаватскую; но экономика не интересовала его — он считал ее чем-то вторичным. О прибылях, рентабельностях и прочем он имел слабое представление. Но все же несколько классов гимназии он окончил, и не нужно было штудировать «Капитал», чтобы понять, что человек-гриб обнаглел.

— Двадцать пять процентов, — ответил он.

— Вам?

— Вам, разумеется.

— Гм... Ладно, по рукам, — сказал Владимир Ильич. Он видел, что в финансовых вопросах Феликса Эдмундовича нетрудно будет обдурить. (Дальнейшее сотрудничество показало, что он был в этом не совсем прав: уж очень чуткий нос был у Феликса Эдмундовича.)

Когда пришла пора рассчитываться, Владимир Ильич не без смущения обнаружил отсутствие бумажника.

— М-да, батенька, — сказал он в смущении. — Во тьме ночной пропал пирог мясной, пропал бесследно, безвозвратно, куда девался — непонятно. (Это была его любимая присказка.)

Он обшарил карманы, заглянул даже в ботинки (в одном кармане была дыра, и бумажник мог сквозь брюки провалиться туда), — но деньги пропали бесследно, безвозвратно. Феликс Эдмундович, поморщившись («Как это характерно для русских! Пригласить на обед, нажраться как свинья, а после прикинуться, что потерял деньги!»), полез в свой карман — но и его бумажника не оказалось; более того, пропали часы. Пришлось оставлять в залог часы Владимира Ильича. (А крошка Долли с толстухою сидят в обжорке. Болтают ногами, уписывают рыбу с жареной картошкой и хлещут портер. Порою любовь к детям обходится нам недешево.)

...Пятнадцатого июля следующего года какой-то полупомешанный бездельник укокошил Плеве. А тридцатого императрица разрешилась от бремени мальчиком, которому дали несчастливое имя Алексей.

«Ну что ж, — сказал себе Дзержинский, узнав об этом, — цареубийство отменяется. Попробуем иначе».

И он написал угрожающее письмо Азефу, требуя вернуть деньги. Но душка Азеф не мог бы их вернуть, даже если б у него возникло столь нелепое желание. Деньги он давным-давно прокутил с девицами и проиграл разным людям, в том числе и Ленину. Естественно, он не возвратил ни копейки и на встречу не явился. После этого Феликс Эдмундович, движимый чувством мести, предпринял следующие действия: во-первых, через своих агентов в царской полиции распространил слух о том, что убийство Плеве организовал Азеф; а во-вторых, поведал старому знакомому Володе Бурцеву, что Азеф является провокатором и двойным агентом. Бедняге так никогда и не удалось отмыться от этих обвинений — слишком уж провокаторской была у него внешность.

Теперь Феликс Эдмундович перестал заниматься партией эсеров, пустив их дело на самотек, и сосредоточился преимущественно на социал-демократическом движении. Впрочем, у него к тому времени уже имелось по всей Европе великое множество доверенных лиц и тайных агентов, ни к какой партии не принадлежащих вовсе. Они-то и были самыми надежными. (Четырнадцатый год докажет это...) И, наконец, он принял железное решение: никогда больше не иметь дел с евреями. Ни общественных, ни личных — никаких.

— Ваша «Песнь о старухе Гризли» — это что-то! А этот, как бишь его... Макар Челкаш — что за человечище! Что за характер!