Максим Чертанов - Правда

— Гарно, Нестор Иваныч, мы вчера в атаку сходили... — говорил Ленин. Он осушил чарку горилки с перцем, утер усы ладонью, кончиком шашки подцепил омара из раскрытой банки... Чья-то слонявшаяся поблизости лошадь подошла к нему; он достал кусок сахару их кармана грязных шаровар, поцеловал лошадь в замшевую морду, оттолкнул, с притворной строгостью прикрикнув: — Н-но, не балуй, окаянный!.. Какие планы на завтра?

— Даже не знаю, — хмурясь, отвечал Махно, — кого могли по мелочи, мы всех разбили, а со всей Добровольческой нам покамест не совладать.

— Неужто не совладать? Подумаешь, Деникин! — горячился Владимир Ильич; как всякий неофит, он желал перещеголять в рвении своих учителей.

— Будьте реалистом, Voldemare, — сказал Махно. — А вот я другое думаю: что, ежели нам начать бить красных? Они-то послабже Деникина будут.

— Как же мы можем бить красных, когда мы сами красные?

— Это вы красный, — заметил Махно, — а я, если помните, анархист. Мне что белые, что красные — один чорт. И что такого хорошего, Ильич, вы находите в своих большевиках? Паскуды, клейма ставить негде. Враги трудящего народа.

— Батенька, вы преувеличиваете.

— Нисколько, — отрезал Махно. — Один ваш Дзержинский и его проклятая ЧеКа чего стоят!

— Да, неприятный субъект, — сказал Ленин.

— То-то и оно... А знаете, что он в Бутырках больного, беспомощного человека хладнокровно зарезал, причем тоже вашего соратника?

— Какого человека?

— Был такой Николай Шмит, мебельщик... Я ведь тоже в то время в Бутырках сидел. Информация-то в тюрьме моментально расходится. Конечно, фабрикант был этот Шмит и кровосос, но человек-то, говорят, хороший.

«Железный убил Шмита! Мне такое никогда и в голову не приходило... Но зачем, за что?! Не понимаю...» Ленин налил себе еще горилки. Потом еще... Махно все подливал ему и говорил, говорил о том, какие большевики сволочи и подлецы... Далее все мешалось, заволакивалось какой-то пеленою. Кажется, они, позвав графа, все вместе писали кому-то какое-то письмо и дико хохотали при этом...

«Кремль, большевикам: почтеннейшие, все вы мудаки и поганцы. В вашей ЧеКа сидят одни вонючки, а ваш Ленин прохвост, и мы его повесим на осине кверх ногами. Сим доводим до вашего сведения, что с этого дня будем бить красных, пока не побелеют». Далее следовали пять с половиной страниц непечатной брани и подпись: «Батька Махно, батька Вольдемар».

Прочтя это послание, Каменев задрожал и схватился за голову. «Ильич наш там, у этих бандитов! — в отчаянии думал он. — Они, наверное, удерживают его как заложника... И посоветоваться-то не с кем! И военачальников никаких у нас не осталось!»

Теперь красных теснили со всех сторон; Деникин взял Харьков и подступал уже к Царицыну. И все продолжали поступать ужасные новости: батька Махно и батька Вольдемар разбили Шелеста... Батька Махно и батька Вольдемар разбили Егорова... Батька Махно и батька Вольдемар хотят объявить себя гетманами и провозгласить независимость Украины... Конечно, за годы Гражданской войны независимость Украины провозглашалась разными силами уже раз пятьдесят, но, услыхав, что все улицы Екатеринослава увешаны плакатами с изображениями батьки Махно и батьки Вольдемара, а на киевском центральном майдане толпы народу с зелеными флагами стоят круглыми сутками и скандируют: «Чорвоних та билих — геть! Батька Вольдемар — так!», Каменев не выдержал и отправил в Гуляй-Поле бронепоезд во главе со слесарем Ворошиловым: тот отлично чинил трубы в кремлевских уборных, а стало быть, мог справиться и с любой другой работой.

Когда Ленин проспался и узнал о том, что объявил войну Кремлю и большевикам, он сперва пришел в ужас, а потом подумал: «Ну, ничего уж теперь не поделаешь. Все к лучшему. Надя, Инесса, Лева, Глебушка Кржижановский, Бухарин и Богданов меня потом поймут, а на остальных плевать». И они с батькой Махно стали бить и белых, и красных в хвост и в гриву и отняли у слесаря Ворошилова его бронепоезд, а самому слесарю нашли в Екатеринославе хорошо оплачиваемую работу по специальности. Круто завернула на повороте жизнь! И неизвестно, кто победил бы в Гражданской войне, если б однажды июньским вечером Владимир Ильич в пылу преследования не оказался со своей тачанкою в глубоком тылу одного из врангелевских отрядов...

Он натянул поводья, огляделся; он был совершенно один в степи... Он не знал, куда ехать: кобыла Ласточка была молодая, бестолковая и тоже не умела ориентироваться. (Его любимца — умницу вороного с белыми бабками — в тачанку никогда не запрягали; он был предназначен для верховых атак и парадных выездов.) Темнело стремительно; похоже, собиралась гроза. Нечего делать: придется заночевать в степи. Он распряг Ласточку, напоил ее из ведра, только потом напился сам. Лег, обняв пулемет, укрылся попоной и заснул быстро и крепко, как подобает козаку.