Максим Чертанов - Правда

Дзержинский стащил с себя осточортевшую шляпку вместе с вуалью и париком, аккуратно спрятал их в сумку: он не собирался ни оставлять реквизит ненадежным товарищам, ни жечь его в камине. От грима кожу на лице стянуло; он взял протянутую доктором салфетку и стал вытираться. От коньяку отказался: ему не понравились слова тезки о каком-то «сюрпризе».

— Давайте же деньги, — нетерпеливо сказал он. Возможно, разумней было исчезнуть, не дожидаясь оплаты, но пятьдесят тысяч были для него в его нынешнем положении значительной суммой, да и заказчикам показалось бы подозрительно, если б assassin забыл про свой гонорар.

— Сейчас, сейчас. — Юсупов стоял спиной к нему, роясь в ящиках бюро.

«Что он так долго возится?» — подумал Дзержинский. Насторожившись, он стал пристально следить за движениями тезки. А тот, с недовольною миной шарахнув ящиком, зашел за ширмы, стоявшие в углу кабинета, и оттуда донеслись какие-то позвякивания... «Они хотят меня убить!» — пронеслось в голове у Дзержинского.

Он не успел метнуться к дверям — Пуришкевич приблизился к нему и, положив руку на плечо, сказал проникновенным голосом:

— Вы совершили настоящий подвиг, пан Станислав. Вы — герой. Позвольте же мне обнять и облобызать вас!

«Нет, они просто обычные жулики и не хотят мне платить, — успокаиваясь, подумал Дзержинский. — И что за отвратительная привычка у русских все время лизаться!» Он попытался отстраниться, но Пуришкевич уже держал его в объятиях. Хватка у него была железная, медвежья. «Почему только он отворачивает голову?» И в этот момент Юсупов, появляясь из-за ширм со штативом в руках, сказал с адской улыбочкой:

— А сейчас отсюда вылетит птичка...

Вспышка ослепила Дзержинского; он заморгал, пытаясь вырваться, но бесполезно: Пуришкевич не давал ему даже шевельнуться. «Он отвернулся, чтоб лица его на фото не было видно... А я — без грима, но в женском платье! Какие негодяи!»

Когда снимки были сделаны, Пуришкевич выпустил свою жертву. Дзержинский отряхнулся и сказал, стараясь сдерживать бешенство:

— Так вы — шантажисты! Вы меня обманули!

— Извините нас, пан Станислав, — оправдывался Пуришкевич. — Мы всего лишь желаем немного обезопасить себя. Со своей стороны мы обещаем вам, что в наших мемуарах ни единым словом не упомянем о вашем участии в деле.

— И о моем, — встрепенулся доктор Павлов.

— Me too... — слабо прошептал английский шпион.

— Да, да, конечно... Так вот, пан Станислав: если вдруг у вас когда-нибудь возникнет желание с кем-либо пооткровенничать — вспомните о фотографиях...

— А с чего вы, собственно, взяли, что эти фотографии могут мне навредить? Я — человек маленький и даже не женат. Кого заинтересует компромат на мою скромную персону?

— Я говорил вам, дорогой Станислав, о своем предчувствии, — ответил Юсупов. — Мне по-прежнему сдается, что вы не такой уж маленький человек, каким хотите казаться. Возможно, вы сделаете большую карьеру — как знать?

— Чорт с вами, — сказал Дзержинский почти добродушно: лестное предсказание князя было приятно ему. «Знал бы ты, татарская рожа, насколько большую карьеру я сделаю!» — Так что насчет моего гонорара?

— Как уговаривались: когда избавимся от трупа.

— Ну, так давайте скорей избавляться, psya krev!.. Что вы тут расселись?!

Пристыженные заговорщики засуетились. Напялили на доктора распутинскую шубу и отправили его вместе с князем Дмитрием на вокзал, к санитарному поезду Пуришкевича, чтобы там уничтожить одежду бедняги Григория. Другие остались сидеть в креслах, куря сигары, потягивая коньяк и изредка перебрасываясь незначительными словами. Англичанин лежал на диване, укрытый теплым пледом, и тихо всхлипывал. Дзержинский делал вид, что не таит злобы против своих мучителей. «Они от меня так просто не отделаются... Фотографии я как-нибудь попытаюсь у них выкрасть или выманить хитростью...» Они о чем-то спрашивали, он машинально отвечал, продолжая думать, как обвести их вокруг пальца

И вдруг у него холодок прополз по шее: он испытал странное чувство, будто что толкнуло его в спину... Этот психический толчок был необычайно силен... Черные глаза Ванды проплыли перед его внутренним взором, она вскрикнула: «Стреляй, стреляй!» В ужасе он вскочил и бросился к двери.

— Куда вы, Станислав?

— Мне дурно...

Скатившись вниз по лестнице — проклятые юбки страшно мешали ему, — он рванул дверь и увидал безобразную, омерзительную картину: Распутин, извиваясь всем своим громадным телом, полз к дивану... Дзержинский застыл на месте, не зная, что делать: кинжал остался в кабинете князя, а о револьвере, по-прежнему спрятанном в рукаве, он, шокированный, даже не вспомнил... А Распутин обернул голову; серые пронзительные глазки в изумлении уставились на убийцу.