Максим Чертанов - Правда

Доктор кинулся к граммофону, и через несколько секунд раздался звук американского марша «Янки-дудль», от которого у Дзержинского, ненавидевшего американцев почти так же сильно, как русских, начиналась мигрень и колики в животе. Внизу хлопнула дверца автомобиля. Послышались быстрые шаги. Голос Распутина произнес громко: «Куда, Маленький?»

Заговорщики переглянулись... Шаги уже на винтовой лестнице... И вот хозяин с гостем сошли в чайный будуарчик... Далее по плану Юсупов должен был, оставив гостя у камина, тоже подняться в кабинет, чтобы предоставить поле боя главному участнику. Но минуты шли, а хозяин не появлялся. Занервничавшие компаньоны на цыпочках выбрались в тамбур и, встав у перил лестницы, стали напряженно прислушиваться к шорохам и голосам.

— Я сейчас приглашу к тебе Ирину, Григорий Ефимович.

— Да погоди ты со своей Ириной... Посиди, поговори со мной. Али ты меня не уважаешь?

— Уважаю, Григорий Ефимович.

— Сядь, не мельтеши... Ты мне ишшо про маркиза не дорассказал книжку... А веселый человек был твой маркиз!..

— Хорошо, Григорий Ефимович... И вот маркиз де Сад вошел в комнату и увидал...

Пуришкевич брезгливо фыркнул. Доктор Павлов весь обратился в слух. Тут вдруг входная дверь громко хлопнула, и остолбеневшие заговорщики услыхали, как кто-то, сопя и задыхаясь, по другой лестнице поднимается наверх... Они кинулись обратно; там их взорам представилась огромная, дрожащая обледенелая сосулька в башлыке, в которой с трудом можно было угадать доблестного британского разведчика...

— Достопочтимые сэры, сжальтесь... — лепетал несчастный, едва держась на ногах. — Я не могу более там на улице...

— Чорт вас принес! Сидели бы в своей Англии... Ах, господа, да он, бедный, в обмороке...

Позабыв о Распутине, жалостливые и безалаберные русские — Феликс Эдмундович только диву давался! — втащили шпиона в натопленный юсуповский кабинет, сняли с него башлык, усадили на диван, пощупали пульс и дали выпить спирту, после чего Моэм начал понемногу приходить в себя.

— Ах, сэры... — бормотал он. — Я благодарить... Но, сэры... Я много думал... я читал Достоевского... я понял, что вы не есть правы... Нельзя убивать человека, даже такого shit, как ваш Рас... путин... Человеческий жизнь есть величайший ценность... Бог... Всепокайтеся... — он сделал слабое движение, пытаясь приподняться.

— Лежать! — строго сказал доктор Павлов.

— Дорогой Моэм, ваши чувства делают вам честь, — сказал великий князь Дмитрий. — Но, поймите, мы должны это сделать. Если мы не уничтожим Распутина, в России произойдет революция.

— Революция у вас в любом случай произойдет, — парировал разведчик. — Такой уж есть ваш исторический путь. Crazy Russians, народ-богоносец. Up не могут, down не хотят.

— Господа, прекратите дискуссию, — оборвал их Дзержинский. — Кажется, князь идет.

Подтверждая его слова, тут же, действительно, влетел хозяин дома, растрепанный и бледный: он был так взбешен, что даже не обратил внимания на англичанина, лежащего в его кабинете и пьющего спирт.

— Еле вырвался от этого психа, — простонал он, — с меня хватит, увольте! Ирина, идите вниз!

И, опустив на глаза дымчатую вуалетку, шелестя юбками, постукивая каблучками, Дзержинский стал спускаться по винтовой лестнице...

— Да вы угощайтесь, Григорий Ефимович! Прекрасные пирожные.

— Не хочу. Живот болит, — угрюмо отвечал старец. Он был одет с мужицким шиком: в прекрасных сапогах, в бархатных навыпуск брюках, в шелковой богато расшитой шелками голубой (а вовсе не «цвета крем», как утверждал впоследствии дальтоник Пуришкевич) рубахе, подпоясанной толстым шелковым шнурком.

— Хересу выпейте со мной, — игриво сказал Дзержинский. — На брудершафт.

— Не хочу. Башка трешшит... А ты почто, Иришка, в трауре? (Полутраурный костюм был выбран для того, чтобы не было необходимости чрезмерно обнажаться, а также объяснить наличие вуали.) Помер кто?

— Эрцгерцог Фердинанд.

— А-а... Да ты сядь, Иришка, не вертись. Что скачешь козой? Подь сюды. Гитарку-то возьми да спой...

«Скотина словно в театр приперлась — не пьет, не жрет, все спой да спой, — в бешенстве подумал Дзержинский, — придется резать или стрелять...» Однако сделать это было не так-то просто. Распутин обладал огромной физической силой и, несмотря на свои жалобы на живот, очевидно находился в прекрасном здравии. Дзержинский же от природы отличался хрупким и деликатным телосложением: изображать женщину это, конечно, помогало, но драться — не очень. Коварный японский удар, которым он привел в бессознательное состояние развратника-ксендза, тут тоже не годился: Распутин не ксендз, так просто не свалишь... Вдобавок женский костюм сильно стеснял движения. Придется подождать, пока старец проголодается...