Игорь Рыбинский - Время карликов

На Смоленское кладбище падал первый в этом году снежок – редкий и пушистый. Ветерок подхватывал над землей и разносил во все стороны невесомые снежинки, как июньские клочки пуха. Тонкое белое покрывало легло на прелые осенние листья, на могилу и на черепичную крышу маленькой часовенки, возвышающуюся неподалеку. Лена положила букет белых роз на могилу Виктора, смахнула снег со скамеечки возле ограды и присела. Мимо проходили люди, которые с любопытством разглядывали девушку в дорогой шубке, замершую у свежей могилы. Их взгляды мешали, не давали сосредоточиться и уйти в себя. Кто-то даже подошел, остановившись у нее за спиной, прочитал вслух «Виктор Николаевич Подрезов», а потом, уже уходя, громко сказал кому-то:

– Тот самый, кого недавно грохнули.

Жестокий мир, зачем его стесняться. Лена достала из сумочки бутылку коньяка, открыла, наполнила рюмку и медленно вылила ее на могилу. Это она помнила с детства, так делали мужчины, когда хоронили ее отца. Потом налила себе и залпом выпила.

– Витенька, – прошептала она, и стало грустно от того, что при жизни она так его не называла.

Какие-то типы крутились неподалеку, делая вид, что собирают пустые бутылки. Радиус их поиска постепенно сужался, ханыги приближались к могиле Под-резова, явно нацелившись на дорогой букет, собиратели бутылок с трудом дожидались момента, когда уйдет молодая вдова. Но та продолжала сидеть, что-то шепча себе под нос. Время шло, а мерзнуть никому не хотелось. Когда подозрительные личности расположились в десяти шагах и один из них достал из-за пазухи бутылку темного вина, Лена окликнула их:

– Господа!

Но голос ее звучал тихо, а те, хоть и слышали, но сделали вид, что у них есть занятие поважнее.

– Господа, – таким же тихим голосом попросила Лена, – я хочу попросить вас…

Тогда один поднялся и пошел к Лене, стоящей у оградки.

– Чего надо?

– Не забирайте, пожалуйста, мой букет. Пусть он хоть до вечера здесь полежит.

Она смотрела на подошедшего, потом перевела взгляд на тех, кто продолжал сидеть в стороне.

– Очень вас прошу! Возьмите коньяк.

Она протянула бутылку, и ханыге достаточно было сделать шаг, чтобы забрать ее. Сразу же подскочили еще двое.

– Раз такое дело, мы и покараулить можем, – соврал он и толкнул в бок товарища, – правда, Леха?

Но тот смотрел на фотографию на обелиске. И третий подошедший уставился на нее, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.

– На нашего Витька похож, – сказал он, – только покрасивше малехо.

– На кого? – переспросила Лена.

– Да на бомжа одного, – пояснил тот, кто обещал покараулить, – нажрался тут как-то, так его тоже ножами порезали, а потом в окно выбросили.

– Погиб? – спросила Лена.

– Куда там, – махнул рукой ханыга, – месяц отлежался, а теперь так водку хлещет – будьте нате! Ну, Вы это, – он показал рукой, – идите! Мы посторожим букетик.

Лена открыла сумочку и достала банкноту:

– Господа, возьмите и помяните моего мужа. У всей троицы округлились глаза.

– Сто баксов, – прошептал тот, кто нашел сходство Подрезова и неизвестного бомжа.

Молчавший до этого Леха толкнул его локтем и сказал, обращаясь к Лене:

– Вы бы зашли в часовенку к Ксении Блаженной, попросили бы что-нибудь.

– Мне уже ничто не поможет.

– Хорошее место у Вашего мужа, – радостно сообщил кто-то из собирателей бутылок, – рядом святая Ксения похоронена. Она до сих пор чудеса творит.

Лена, приобретя свечи, подходила к часовне, когда за спиной услышала грозный голос Лехи, приказавшего одному из своих приятелей:

– Положи букет на место!

Но девушка даже не обернулась, уходя по дорожке, припорошенной снегом. Вокруг были люди, в основном женщины: некоторые шептали слова молитв, прикасаясь руками к стенам, другие стояли молча, закрыв глаза, были и такие, кто, подходя, крестился и целовал стены над святой могилой. Девушки-студентки писали записки с просьбой помочь сдать зимнюю сессию, старушки молились за здравие внуков, служащих в Чечне, кто-то просил послать ребенка, кто-то избавить мужа от пьянства.

В часовне только что закончилась служба, но народу было много. Лена с трудом добралась до иконы с изображением высокой худой старухи в платочке. Крестилась молча, не зная слова молитв, шептала, прося то, во что не верила сама. Но перед тем как отойти, вырвала из ежедневника лист и написала: «Господи, сделай так, чтобы мой муж был жив». Положила листок на полочку, где уже почти не оставалось места – десятки сложенных бумажек лежали здесь – перекрестилась, поклонилась иконе и направилась к выходу.