Исабель Альенде - Ева Луна

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать, что-то вроде того.

— Ты, главное, не переживай, красивыми не рождаются, красота терпения и сил требует; в любом случае постараться стоит, потому что, если женщина добивается своего и становится красивой, считай, она свою жизнь уже устроила. Для начала подними-ка голову и улыбнись.

— Я бы лучше читать поучилась…

— Нечего повторять всякую чушь, которую Наранхо мелет. Не слушай ты его. Мужчины, они упрямые и тщеславные, слова им поперек не скажи. Лучше во всем с ними соглашаться, а делать все равно по-своему.

Судя по всему, Сеньора была ночной птицей: все окна в ее квартире были надежно прикрыты от дневного света плотными шторами. Искусственное освещение в ее жилище представляло собой немыслимую россыпь электрических лампочек самого разного цвета; когда она включала их все разом, казалось, будто находишься в цирке. Она показала мне пышные папоротники, украшавшие углы комнат, — искусственные, из самого лучшего пластика, — бар с бутылками и разнообразными бокалами и рюмками, девственно-чистую кухню, где я не приметила ни единой сковородки, и провела в свою спальню: там на большой круглой кровати восседала испанская кукла, одетая в платье в горошек. В ванной все было уставлено баночками и флаконами с самой разной косметикой; огромные розовые полотенца тоже произвели на меня сильное впечатление.

— Раздевайся.

— А?

— Одежду снимай. Да не бойся, я просто хочу тебя отмыть хорошенько, — засмеялась Сеньора.

Она наполнила ванну водой, всыпала в нее пригоршню какой-то соли, отчего в ванне поднялась обильная пена. Я поначалу не без опаски погрузилась в эту невесомую благоухающую роскошь и лишь через пару минут издала восторженный вздох: такого удовольствия я не испытывала никогда. Наверное, я даже задремала, вдыхая аромат жасмина и кремового, цвета меренги, мыла, но тут в ванной снова появилась Сеньора с жесткой мочалкой-перчаткой. Она сильно растерла меня, ополоснула чистой водой, помогла вытереться, припудрила подмышки тальком и капнула духами сзади на шею.

— Одевайся. Сейчас сходим что-нибудь поедим, а потом прямым ходом в парикмахерскую, — объявила она.

Прохожие на улицах сворачивали шеи, глядя на мою покровительницу, которая шла по городу с видом тореадора-победителя; ее одежда, пожалуй, была излишне дерзкой и вызывающей даже для наших краев, с присущими им яркими красками и всемирно известными женщинами-воительницами. Платье облегало ее фигуру, демонстрируя окружающим каждую выпуклость и впадину роскошного тела, на запястьях и шее сверкала бижутерия, кожа была белой как мел — в этих районах города такой цвет все еще высоко ценился, хотя среди богатых людей уже распространилась мода на бронзовый, пляжный загар. Позавтракав, мы отправились в салон красоты, где с появлением Сеньоры настроение как сотрудниц, так и клиенток изменилось к лучшему. Сверкая безупречной улыбкой, она тепло поздоровалась со всеми, но в то же время держалась уверенно и царственно, как, наверное, и подобает истинной гетере. Парикмахерши обслужили нас по высшему разряду, и салон мы покинули в отличном настроении, а я вообще почувствовала себя совсем другим человеком. Довольные жизнью, мы прогулялись по центру города: я — с гривой, уложенной в стиле эпохи трубадуров, а моя спутница — с вырезанной из панциря черепахи бабочкой, словно запутавшейся в паутине ее вьющихся волос. За нами оставалась почти физически ощутимая кильватерная струя ароматов духов, шампуня и лака для волос. Когда дело дошло до магазинов, Сеньора заставила меня перемерить все, что попадало ей под руку, за исключением, пожалуй, брюк. Как я поняла со слов моей покровительницы и новой наставницы, по ее глубокому убеждению, женщина в мужской одежде смотрится так же нелепо и потешно, как мужчина в женской. Под конец она сама выбрала мне восхитительные туфельки-«балетки» и несколько широких платьев с эластичным поясом точь-в-точь как те, что я видела на героинях многих фильмов. Самым драгоценным, с моей точки зрения, приобретением был изящный лифчик, в котором, несмотря на его достаточно скромный размер, мои, еще более скромные, груди перекатывались, как две потерявшиеся на дне чашек сливы. Когда со мною наконец было покончено, я ощутила себя совсем другим человеком. Долго смотрела я в зеркало, пытаясь отыскать знакомые черты в том растерянном крысенке, что глядел на меня с противоположной стороны покрытого амальгамой стекла.