Исабель Альенде - Ева Луна

Риад Халаби узнал страшную новость гораздо раньше, чем она просочилась на страницы газет. Тревожную весть передавали из уст в уста лесными дорогами и тайными тропами, она облетела полстраны, стремительно пробежала по улицам столицы, заглядывая в дешевые отели и на склады галантерейных товаров и прочих мелочей; в конце концов она добралась до задних дверей единственного в стране арабского ресторана, в котором не только подавали соответствующую еду и играла восточная музыка, но была и парная баня на втором этаже; кроме того, ресторан был известен тем, что здесь по вечерам креолки, переодетые одалисками, исполняли знаменитый танец семи покрывал. За одним из столиков сидел Риад Халаби и радовался жизни, отдавая должное стоявшей перед ним огромной тарелке, на которую повар выложил сразу несколько типичных арабских блюд. Неожиданно к столику подошел официант и передал Риаду Халаби новость, которую сообщил ему помощник повара — индеец из того самого племени, один из кланов которого еженедельно посещал наш городок. Судя по всему, вождь убедил соплеменников использовать тайный индейский телеграф в самом скоростном режиме, в результате чего Риад Халаби узнал о случившемся уже в субботу вечером. Он тотчас же сел за руль и гнал свой старый фургончик с такой скоростью, какую только мог развить мотор его развалюхи. К счастью, машина выдержала эту гонку, и он оказался в Аква-Санте рано утром, как раз когда лейтенант вновь собирался приступить к допросу подозреваемой.

— Немедленно отдайте мне мою девочку, — потребовал Риад Халаби.

К тому времени меня уже снова привели в зелено-бурый кабинет и, сорвав платье, привязали к стулу; услышав голос хозяина, я даже не сразу узнала его, потому что вплоть до того дня ни разу не слышала, чтобы он говорил так властно и сурово.

— Пойми, турок, я не имею права отпустить подозреваемую, это не разрешается, войди в мое положение, — вкрадчиво сказал лейтенант.

— Сколько?

— Смотри-ка, соображаешь. Пошли в кабинет и все обсудим наедине.

Договориться с лейтенантом удалось, но если тот все же смог нарушить инструкцию и освободить меня из-под стражи, то спасать мое честное имя и прятать меня от вездесущих журналистов было уже поздно. Мои фотографии анфас и в профиль, пусть и с черным прямоугольником на месте глаз и переносицы, ибо я была еще несовершеннолетней, появились в столичных газетах, а затем и в открытой полицейской хронике; информация вышла под странным заголовком: «Убита той, которую считала родной по крови». Из того, что там говорилось, выходило, что меня обвиняют в убийстве женщины, которая когда-то спасла меня, вытащив тонувшую сиротку из реки и удочерив. У меня и по сей день хранится пожелтевшая, едва ли не рассыпающаяся в руках газета с этой статьей. Я перечитывала журналистские бредни столько раз, что в какой-то момент поймала себя на мысли, будто готова уже поверить: именно так все и было.

— Ну-ка быстро приведи ее в порядок, пусть турок забирает ее, раз он хочет, — приказал лейтенант сержанту после разговора с Риадом Халаби.

Сержант, как мог, отмыл грязь и кровь с моего лица и тела, но платье надевать не стал: оно было насквозь пропитано кровью — Зулемы и моей. Впрочем, мне было так плохо, что я даже обрадовалась, когда, прикрывая мою наготу, сержант не стал надевать платье, а накинул на плечи влажное, приятно холодившее кожу одеяло. Он попытался слегка причесать меня, но, несмотря на все усилия, вид у меня был жалкий. Увидев, что со мной сделали, Риад Халаби не смог сдержать возмущенного крика:

— Да что же это вы сотворили с моей девочкой, звери!

— Не вздумай куда-нибудь жаловаться, турок, — предупредил лейтенант, — твоей же девчонке хуже будет. И главное, не забывай: я делаю тебе одолжение и при этом серьезно рискую; сам понимаешь, нельзя просто так отпускать на поруки подозреваемую в убийстве. Вот скажи, почему ты так уверен, что не она убила твою жену?

— Вы же сами знаете, что Зулема покончила с собой!

— Ничего я не знаю. Это еще доказать надо. Ладно, уводи девчонку и смотри не зли меня, я ведь еще и передумать могу.

Риад Халаби обнял меня за плечи, и мы медленно побрели к выходу из комендатуры. Перешагнув порог и оказавшись на улице, мы увидели, что на площади собрались все наши соседи; на противоположной стороне плотной группой стояли индейцы, против обыкновения оставшиеся в Аква-Санте со вчерашнего вечера. Площадь словно замерла. Когда мы стали спускаться с крыльца комендатуры, никто не произнес ни слова; лишь когда мы направились к стоявшему чуть поодаль фургончику, вождь племени начал исполнять какой-то ритуальный танец, с силой топая ногами по земле, что вызывало звук, похожий на приглушенную барабанную дробь.