Кадзии Мотодзиро - ЛИМОН

Последнее время меня часто выводят из себя женские прически. — В книжке про оборотней, которую Вы давали мне почитать, была такая картинка, помните? Женщина-оборотень. Лицо совершенно обычное, а вот волосы выдавали в ней оборотня. У нее был хищный рот. Кончики распущенных прядей волос превратились в щупальца, которые подхватывали сладости из миски и отправляли их в рот. Не знаю, намеренно или нет, но женщина, как ни в чем не бывало, смотрела перед собой. — Когда я увидел эту картинку, меня охватило неприятное чувство. Вот и прически нынешние мне очень напоминают эту картинку. Узлы волос по форме похожи на рот оборотня. Неприязнь к картинке возросла еще больше, когда я увидел эти прически.

Подобные мелочи меня очень беспокоят, и от этого становится неловко, просто нет сил. Я осознаю это, но избежать не могу. Это одна из «форм», которые принимает мое недовольство. Чем больше думаешь об этом, тем более неуклюжим и нелепым себе кажешься. Как-то раз вот до чего дошло. Наряд одной женщины, сидевшей напротив, вызвал во мне эту самую ненависть. Я ненавидел. Мне смертельно хотелось расправиться с ней. Я искал слова, которые смогут пристыдить ее. Наконец я смог подобрать слова. Однако они могли вызвать чрезмерный эффект. Они бы не просто пристыдили, а сделали эту бесстыдную женщину глубоко несчастной. Когда я нахожу подходящие слова, сразу же представляю себе сцену, как бросаю их в лицо своему визави, однако на сей раз я не смог этого сделать. Эта женщина, эти слова. От одной мысли об этом противостоянии я уже испытывал жестокость. Я попытался умерить свое раздражение. Не мужское это дело критиковать внешний вид женщин. Я решил посмотреть на нее более терпимо. Однако ощущение гармонии не продлилось долго. Я перестарался, играя со своим воображением.

Скользнув еще раз глазами по этой женщине, я вдруг почувствовал, что в этом некрасивом лице куда как больше здоровья, чем во мне. Есть такое выражение «крестьянское здоровье». Она была настоящей здоровой деревенщиной. Сорная трава, растущая вдоль железной дороги, сродни такому здоровью. — В этой воображаемой игре мои слабые нервы постепенно уступали ее пышущему здоровью.

Бывало, что я начинал испытывать сильный внутренний протест против вульгарности. Всегда это было верным признаком того, что у меня расшатались нервы. Однако на сей раз я впервые почувствовал себя несчастным из-за этого. Я понял, что сезон дождей лишает меня сил.

Еще одно изматывало меня в электричках: стук колес звучал как музыка. (Как-то раз Вы рассказывали, что тоже испытали подобное). Однажды я решил воспользоваться этим ритмом, чтобы обнаружить в нем приятную музыку. Однако, сам того не ведая, сотворил себе врага, вызывающего во мне неприязнь. «Ну-ка попробуем вот эту мелодию», — говорил я себе, и тотчас же в стуке колес, в шуме города обнаруживал ее. Однако стоило мне сильно утомиться, как я переставал слышать правильные интервалы. — Но это еще ничего. Покой я терял, когда не мог остановить эту музыку по своей воле. И не только это. Незаметно я начинал слышать мелодии, которые с трудом переношу. Под такую музыку та женщина наверняка стала бы танцевать. Иногда с усмешкой, иногда намеренно вульгарно. Я рискую заявить, что эта музыка звучала как ее победная песня. Сказать так было бы преувеличением, но, в любом случае, было очень неприятно.

Когда в электричке я предаюсь меланхолии, мое лицо, я уверен, выглядит некрасиво. Я подумал, что у тех, кто смотрит на меня, оно не должно вызывать положительных эмоций. Кроме своей меланхолии я чувствовал какое-то неопределённое «зло». Я хотел избежать этого зла. Однако не мог запретить себе садиться в электричку. Если заранее заказан яд и блюдо, то уже нельзя отступать. На этом борьба с моим воображением должна подойти к концу. В этом море необходимо ощущение реальности.

Как-то раз я сел на электричку вместе с приятелем чуть младше меня. Он приехал в Токио в апреле, через год после нас. Он не любил Токио. То и дело говорил, как хорошо было в Киото. В свое время я испытал похожее чувство. Мне неприятны люди, которые, переехав сюда, сразу начинают кричать, как они любят Токио. Однако с приятелем я почему-то тоже не мог согласиться. Я сказал, что в Токио есть свои положительные черты. Но в его ответе почувствовал, что ему неприятны эти слова. А затем мы оба замолчали. Молчание было до странности тягостно. Приятель опять заговорил о времени, что провел в Киото. Когда окна встречных поездов проходили мимо, он говорил себе: «Девушка в окне номер такой-то скоро войдет в мою жизнь». С замиранием сердца, словно вот-вот ему огласят предсказание, он считал, пока не поравняется с тем самым окном. Он сказал, чего только не было в его жизни. Однако эти разговоры меня не удивили. Ведь от подобного не мог отделаться и я сам.