Кадзии Мотодзиро - ЛИМОН

Напрягая всё тело, он лишь слегка тянул за руку. А затем неожиданно дергал так сильно, что девочка падала. А потом он опять лишь слегка пожимал руку.

В этой маленькой компании мальчик вёл себя словно он взрослый, точь-в-точь какой-нибудь пильщик или каменщик за своей работой, и сейчас он как будто даже напевал себе под нос. И было очевидно, что он доволен собой.

Наблюдая за этой игрой, Такаси заметил, что мальчик особенно жесток с Кацуко. Ему было больно это видеть. Под предлогом игры над Кацуко издевались. Почему, спросил себя Такаси. Наверное, Кацуко была своенравной, а играя с детьми, никогда не хотела уступать.

И всё же, неужели она не понимает несправедливости этой игры? Нет, должна понимать. Но, видимо, понимая, все терпит, чтобы проверить свою силу воли.

Пока он размышлял над этим, Кацуко вновь упала от сильного рывка. Если она играет, чтобы проверить себя, каким же должно было быть её лицо в тот момент, когда она упала и уткнулась носом в землю. — Поднявшись, она выглядела так же, как и остальные дети.

Удивительно, что она не плачет.

Подумав, что мальчик, обернувшись, может заметить его, Такаси не отходил от окна.

В глубине облачного бездонного неба двигалось что-то блестящее.

Голуби?

На фоне тусклых облаков птиц не видно, лишь блики света. Птиц не больше трех, а по хаотичности полета можно предположить, что это голуби.

«А-а, может, Кацуко договорилась с ним бороться во всю силу», — неожиданно пришло ему в голову. Как-то раз, когда Такаси обхватил её за плечи, она не раз его просила: «Еще сильнее, еще сильнее». Припомнив этот случай, он решил, что это очень похоже на Кацуко. Такаси отошёл от окна вглубь комнаты.

Вечером, после ужина, Кацуко расплакалась. Такаси был на втором этаже, когда услышал её плач. Голос сестры, которая успокаивала дочку, становился все громче, а Кацуко, не обращая внимания на уговоры, продолжала плакать ещё сильней. Голоса раздавались так громко, что Такаси спустился вниз. Нобуко обнимала Кацуко. Руку девочки держали у самой лампы, а его сестра собиралась вытащить что-то из ее ладошки иголкой.

— Кацуко гуляла на улице и занозила руку. Она сначала не заметила, а во время ужина в ранку попал соевый соус, — объяснила Такаси бабушка.

— Пододвинься ко мне поближе, — с досадой сказала его сестра и потянула руку девочки на себя. Кацуко разрыдалась во весь голос, словно её ошпарили.

— Не знаю, что делать, оставим, как есть, — с этими словами его сестра, наконец, отпустила руку дочери.

— Ну, сейчас уже ничего не поделаешь. Намажем мазью, — посоветовала бабушка. Нобуко пошла за мазью. Спасаясь от плача Кацуко, Такаси вновь поднялся на второй этаж.

Ранку намазали мазью, но Кацуко никак не могла успокоиться.

«Наверняка она тогда и занозила руку», — подумал Такаси, вспомнив увиденное днем. И вновь его стал мучить вопрос: какое же лицо было у Кацуко, когда она ничком упала на землю.

«Может, её сила воли дала сейчас трещину», — решил Такаси, и в отчаянных рыданиях Кацуко ему послышались горькие нотки.

Однажды возле развалин замка в тени скалы он обнаружил великолепный колодец.

В старину на этом месте, видимо, располагалась самурайская усадьба. Здесь было поле или сад, а теперь торчали лишь сухие деревья сливы, росла тыква и цвела перилла. На скале стояли толстое крепкое дерево и старая камелия. Их листва образовывала зелёную завесу, в тени которой и притаился колодец.

Огромный сруб, мощная каменная кладка — это был крепкий, отличный колодец.

Две молодые женщины стирали бельё в больших тазах.

Целиком колодец был не виден с того места, где стоял Такаси. Скорее всего, его венчал шест — журавль, а воду черпали и поднимали большой деревянной бадьей, в которой отражалась сочная зелень деревьев. Когда одна женщина подставляла таз, другая наливала воду из бадьи. Вода выплескивалась в таз, в водяных брызгах переливалась радуга. Вода, словно ручей, стекала по сверкающим чистотой камням возле колодца, по босым ногам женщин, и в этом потоке тоже отражалась зелёная листва.

Он испытывал зависть, наблюдая за этой восхитительно счастливой жизнью. Прохладная тень зелёной завесы. Чистая и прозрачная вода. Почему-то это трогало сердце.

В небе синем солнце светит.

Посмотри скорей в окно.

Воду льют, бельё стирают,

Сушат кимоно.

Он вспомнил, что в детстве часто напевал эту песенку, то ли прочитав слова в учебнике родного языка, которые в ту пору публиковались государственными издательствами, то ли выучив на уроке пения. В её словах не было ничего искусного, но стоило ему лишь услышать эту песенку, как яркие и живые картинки его собственного детства неожиданно появлялись перед глазами.